После семнадцати лет Анечка была предоставлена сама себе. Отец служил капитаном разведроты, мать — учитель начальных классов — умерла от инсульта, когда Анечке исполнилось двенадцать. Отец не бросил дочь, а заботился о ней до совершеннолетия. После ранения, полученного в Афганской войне, он несколько лет служил в штабе, но вскоре ушёл в отставку. Cемья жила в бедноте, перебиваясь на государственную пенсию. Побитый жизнью, отец соблюдал во всём рационализм, ратуя за достойное воспитание. С дочерью он был в меру ласков, но называл её только Анной. Анечка быстро освоила ремесло быта: мыла посуду, стирала и убиралась дома. Отца она очень любила. Но внутри противилась идее превратить её в солдата домашней армии.

От деда и бабушки их семье досталась большая библиотека, и за несколько лет Анечка успела перечитать самые известные произведения русской классики. Превратившись в фанатичного книголюба, она принялась за научную публицистику и ознакомилась с религиозно-философскими трудами.

— Чем больше человек читает книг, тем больше его интересы рассеиваются, — говорил ей отец. — У каждого автора своя квинтэссенция взглядов на жизнь. Вбирая разнообразие доктрин, человек начинает сомневаться всё чаще и чаще.

Анечка взрослела и искренне верила, что нужно любить ближнего, уважать старших, и что когда-нибудь на земле победит милосердие. Как и другие, она нуждалась в правильном окружении. Вопрос религиозного пути для неё не был решён однозначно: девушка находилась в состоянии поиска. Она не знала, кому легче жить: материалистичному прагматику или абстрактно мыслящему философу. Она не знала, что правильнее: верить в небесного Бога или противопоставлять ему разум и логику.

Отец не хотел диктовать дочери путь. Он считал, что у человека должен быть свой взгляд и потому, опираясь на свой опыт, рассказывал о последствиях того или иного выбора, о плюсах и минусах. Общение со сверстниками не представляло для Анечки интереса — они казались ей инфантильными. И однажды она познакомилась с человеком много старше её. Все волосы на его голове были седы.

* * *

В одно из промозглых октябрьских воскресений она решила сходить в Третьяковскую галерею. Из живописи Анечка больше всего любила смотреть на портреты. В каждом она пыталась разглядеть неповторимый образ. Вот толстый помещик в бархатном кафтане и парчовой ермолке. А вот бородатый крестьянин с грустным лицом и шрамом на небритой щеке... Эти люди где-то когда-то жили... Сначала она пили, ели и спали. Потом любили, учились, трудились. А позже состарились и умерли. Анечка пристально рассматривала портрет — ей будто хотелось войти в картину и поговорить с человеком. О чём думал этот крестьянин? Радовался ли жизни? Страдал ли? Говорил сам себе "я счастлив"?.. Она могла простоять у картины долго-долго, вглядываясь в лицо и изучая каждую морщинку. Глаза ей говорили о многом: о надменности, о кротости, о подлости или наивности...

— Искусство... Необъятное поле фантазий, в котором мы прячемся от агрессивной действительности... — послышалось сзади.

Вздрогнув, Анечка оглянулась и увидела пожилого человека. Глубокие морщины на щеках и благородная седина ни капли не портили его внешность. Напротив, выглаженный серый костюм и начищенные ботинки говорили, что он следит за собой.

— Простите, я не расслышала, – чуть слышно пролепетала девушка. — Что вы сказали?

— Я хотел сказать, что человеку нужно искусство, — ответил незнакомец. — Только витая в сфере идеализма, наш ум поглощает лучшее...

"Разве может так рассуждать тот, кто не знает о чём говорит?" — подумала Анечка. Обычно она осторожничала и никогда не открывалась людям сразу. Но от этого человека исходила какое-то необыкновенное обаяние. Анечке очень захотелось что-нибудь у него спросить, но она нервничала, боясь отпугнуть его своей радостью, и не знала как начать...

— Что с вами, барышня? — галантно осведомился старичок. — Я вас чем-то смутил?

— Нет, что вы! Я просто задумалась... — заволновалась Анечка. — Вы затронули такую интересную тему, и я... и я думала, что вам ответить.

— Вы меня приятно удивляете! — сказал незнакомец. — Сейчас молодёжь либо сразу спешит возразить, либо тут же соглашается, не раздумывая. А вы не спешите — вы сначала мыслите. И это, признаться, мне очень приятно видеть. Вы, наверное, уже давно тут ходите? Давайте, если не возражаете, отойдём в сторонку и не будем мешать посетителям?

— Конечно, — ответила Анечка.

Они отошли поодаль и присели на деревянные стулья с мягкой обивкой. Некоторое время она смотрела в пол, а потом вымолвила:

— Знаете, мне немного неловко. Я столько раз пыталась говорить об искусстве, но не находила достойного собеседника. Потому что, наверное, ох... как бы сказать... меня даже не столько интересует само искусство, сколько необходимость самовыражения... Вы понимаете, да?.. Я стояла и как раз думала об этом... А тут вдруг вы...

— Разумеется, понимаю, — добродушно заверил незнакомец. – Дело в том, что природа человека – неудовлетворённость. Поэтому созидательный труд помогает нам об этом забыть или, как это модно говорить, "переключиться на позитивное".

— А разве искусство это не то, что принято называть Божьим даром?

— О-о, барышня! Будьте осторожны, когда произносите слово "Бог", — сказал незнакомец и улыбнулся. Десятки морщин на его лице сложились в причудливую симпатичную маску.

— Это почему же?

— Видите ли... Бог – это особый термин. Произнося его, вы тестируете собеседника. Тот, кто не развивает тему, может оказаться неверующим или замкнутым. Тот же, кто начинает делиться соображениями насчёт Бога, может проявить себя невеждой или фанатиком. У всех есть свои представления о Боге, поэтому лично я не затеваю разговор о религии первым.

— Вы удивительно тактичный человек, – изумилась Анечка. – А у вас были случаи, когда вы говорили о Боге, и люди вели себя странно?

— Чаще всего они разочаровывались, ознакомившись с тем, что я считаю правдой.

— Правда одна. Чем же она может разочаровать?

— Причин много, любезная барышня... То что для одного правда, для другого – идеологический вандализм.

— Не понимаю.

— Гм... Пожалуй, это разговор не на десять минут. Простите мне мою инициативу, но давайте познакомимся, – предложил старичок. – А то, если я ещё раз назову вас барышней, вы подумаете, что я последний уцелевший аристократ.

— А мне, между прочим, очень приятно! Барышней меня ещё никто не называл, – кокетливо ответила Анечка. – Меня зовут Анна!

— Какое у вас восхитительное имя! Меня зовут Аркадий. Аркадий Петрович. Анна, вы не откажете, если я вас приглашу отобедать со мной. Признаться, я так проголодался, да и в галерее разговаривать неуютно. Вы окажите мне честь, приняв моё предложение.

— Мне неудобно, но… я согласна, Аркадий Петрович, – засмеялась Анна. – Я думала, что такая галантность осталась только в книгах классиков!

По дороге они оживлённо щебетали и не заметили, как добрались до ресторанчика. Анечка и Аркадий Петрович обнаружили общую ценность, объединяющую поколения: вежливость. В беседе они сошлись, что вежливость и такт – культура, мутирующая в нечто более примитивное.

— Мне кажется, это из-за ритма больших городов, — размышляла Анечка. — Нам некогда любезничать... Мы спешим, потому что хотим попробовать всё, пока молодые.

Аркадий Петрович утверждал, что ситуация обусловлена демографически. Чем плотнее население, тем больше вторжений в личностное пространство — люди становятся более замкнутыми, отношения холодеют. По его мнению, становясь независимым, человек теряет надобность критически относиться к поступкам.

— Современные правила вежливости стали чертовски удобными, – шутил Аркадий Петрович. "Те, кто не принимают нас такими какие мы есть, пускай идут... ну, точнее, благоволят убраться с наших глаз долой". И это ещё очень мягко сказано!

Когда собеседники сели за столик, Аркадий Петрович заказал обед, и они приступили к тому, на чём остановились ранее.

— Так вот, Анна... — начал он. — За минувшие тысячелетия термин "Бог" настолько популяризовался, что приобрёл массу значений. Вдуматься только - словечко из трёх букв вмещает массивную идеологию! Произнесёшь "Бог" — у кого-то в голове гремят голоса и бегут мурашки, у вторых мелькает образ доброго небесного старика. А для третих это вообще ничего не значит. Таким образом, употребляя это слово, мы провоцируем ту или иную реакцию собеседника.

— А почему вы считаете религию чем-то важным?

— Потому что мы хотим, чтобы лето не кончалось, – улыбнулся Аркадий Петрович. – Даже когда человек смирился с мыслью, что его тело умирает, он всё равно робко надеется на продолжение. В противном случае, мы вынуждены принять мрачный исход: полкило праха, замурованного в тумбе или корм для червей. Извините меня за такой не совсем застольный образ... Причём, атеисту сложнее всего — кроме такой концовки у него нет других вариантов. Вот вы! Вы согласны с завтрашнего дня исчезнуть навсегда?

— Если честно, пока нет, – немного смутилась Анна. – Я верю в Бога. Но ведь тем, кто не верит, может помочь психолог!

— Нет, Анна. Никакая психология обстоятельно не расскажет вам, что ожидает нас за пределами смерти.

— И всё же люди нуждаются в психологах. Это наука!

— Больные нуждаются в медикаментах, а не в нравоучениях таких же больных. А здоровые люди попросту ленятся разбираться в себе. Им проще заплатить, чтобы их выслушали и посочувствовали. Психология похожа на леденец, который курильщик посасывает, чтобы отвлечься от мыслей о сигарете. Она не может перепрыгнуть за грани науки. Когда психология рисует путь после смерти, на этой грани наука заканчивается и начинается философия.

— И что вы хотите сказать? Религии возникли из-за страха смерти?

— Причины возникновения — отдельная тема. Вам когда-нибудь приходилось наблюдать за детьми? Обжигаясь о горячее или укалываясь об острое, получая побои или ласку, ребёнок создаёт себе правила: это – хорошо, а это – плохо. Отсюда следует вывод, что религиозные убеждения возникают в заботе о собственном благополучии. Личная вера превращается в коллективную, когда вопрос выживания социума становится актуальней.

— Извините, не понимаю.

— Живут, например, два дикаря. У одного есть пещера, туша мамонта и женщина. А у другого этого нет. Дождётся второй, когда первый заснёт и дубиной по голове. Теперь у него есть и пещера, и мамонт, и женщина. И лишь страх перед возмездием помешает дикарю устанавливать в мире свои правила. Таким образом, религии регламентируют взаимоотношения в обществе. Это такая моральная этика: уважай интересы других, а то будет худо.

— Теперь я вас поняла! А вам не кажется, что это слегка примитивно? То есть, конечно, этикет взаимоотношений — значимая часть, но разве она первична?

— Скорее всего, первична, — улыбнулся Аркадий Петрович. — Примитивно или не примитивно — просто так оно и есть. История гласит, что человек делит действительность на "добро" и "зло", а людей на "своих" и "чужих". Религии, в этом смысле, расставляют акценты. Это сейчас может показаться, что духовная сторона первична — ведь сегодня мы живём в тепле; у нас есть что поесть и есть где поспать. Насытившись, человек временно перестаёт выживать и погружается в рефлексии о высоком.

— Ваша прагматичность звучит пугающе, – опешила Анечка.

— А я вас предупреждал, барышня! — засмеялся Аркадий Петрович. — Моя правда разочаровывает. Однако пугаться тут нечем. Нужно чуточку пристальнее и глубже заглянуть в себя. Анна, я уже столько лет живу... Видите ли, на душе становится очень приятно, когда думаешь, что духовность в человеке первична. В таком благородном гриме мы нравимся себе куда больше — это нас выделяет из бездуховной толпы. И потом... духовность — такое понятие... Слишком кощунственно окунать его в грязную кастрюлю быта. А если заглянуть в регионы, где люди не живут, а выживают, то духовность предстаёт в ином свете. Нам простительно, что в экстремальных ситуациях, мы, как три тысячи лет назад, так и сегодня, способны перегрызть соплеменнику горло за кусок хлеба. Те, кто этого не осознают, считают, что в нас первичен альтруизм и человеколюбие.

К тому времени подоспел официант. Он принёс два бокала вина, горячий обед и с профессионально ловкой суетой расставил всё на столе. Невидимая ароматная дымка, струящаяся с тарелок, сулила хороший аппетит.

Аркадий Петрович поднял бокал с "Бургундским" и произнёс:

— Аня, мы с вами познакомились менее часа назад... и мои слова могут показаться вам странными... У меня в жизни не так много знакомых, общение с которыми меня вдохновляет, но вы... В вас какая-то неповторимая искорка, которую непросто заметить в глазах современной молодёжи. У меня много свободного времени, я хожу по улицам и иногда заглядываю в глаза молодых людей... Я вижу в их лицах замкнутость и озлобленность... Я чувствую, что, несмотря на эмоциональное разнообразие, они чем-то неудовлетворены... Многие из них не находят понимания и ко всему относятся с недоверием... Простите — я пожилой скептик и редко вижу положительные перспективы... А вы верите в хорошее и это ваш огромный плюс! Глядя на вас, я вижу не просто женское лицо, а тонкую сущность с богатейшим внутренним миром... От вас словно исходит доброе сияние, которое хочет найти ответное тепло. Я очень надеюсь, что я не обескуражил вас своей откровенностью! Но, поверьте, я не могу сдержаться, потому что... потому что это честно, — сказал он серьёзным тоном, глядя Анечке в глаза.

— Я смущена... Таких тёплых слов мне ещё никто не говорил, — чуть слышно произнесла она. — Благодарю вас...

— Мне бы хотелось поднять за вас тост... Я надеюсь на ваше чувство юмора, Анна, — добавил Аркадий Петрович с загадочной улыбкой. – Обратите внимание на женский пол: путь каждой женщины можно разделить на три возрастных этапа. На первом женщина верит в бабу Ягу. На втором женщина НЕ верит в бабу Ягу. А на третьем этапе она сама становится бабой Ягой. Анна, я выпью за то, чтобы вы в любом возрасте ощущали себя женщиной на втором этапе! Ваше здоровье!

— Очень странный у вас тост! – засмеялась Анечка, немного отхлебнув вина. — А если бы вы ошиблись в моём чувстве юмора, и я бы обиделась?

— Ах, барышня... Старость это не всегда мудрость, но в последнее время я крайне редко ошибаюсь в людях. Вы умница! А умный человек не станет обижаться по пустякам.

— Спасибо вам за ваши чудесные комплименты, Аркадий Петрович! Я тоже рада, что познакомилась с вами!

— Я не мастер говорить комплименты. Если я что-то и говорю о людях, то говорю что думаю, а не то что от меня хотят слышать.

— Я это учту... Аркадий Петрович, вы не возразите, если я вернусь к теме? Мне бы хотелось и вас понять и самой высказаться.

— Разумеется, Анечка. Ведь мы и пришли сюда побеседовать.

— Я уважаю ваше мнение, — начала Анечка, справившись с салатом из кальмаров. — Только оно какое-то циничное... Если ваша позиция утрамбована временем, значит вы отсекаете у человека возможность достичь идеала. По-вашему, груз бытовых удобств, страх и голод будут человеку обузой в желании развиваться? Разве вы можете наверняка утверждать, что мораль или совесть не была в нас заложена Богом?

— Нет, Анна. Наверняка утверждать я этого не могу, хотя бы потому что я не Адам. Мои домыслы основаны на знаниях о базовых аспектах человеческого мышления. Мне уже шестьдесят пять, а я до сих пор желаю многое из того, что желают подростки. Но я – это я. Вы возьмётесь оспорить гипотезу, если я скажу, что все писания опирались на личные убеждения древних адептов?

— Нет, не возьмусь. Просто я уважаю религии. А с их точки зрения, социальные функции – вторичны. И вы не сможете оспорить, что на создание религиозных заповедей человека вдохновил Бог.

— Аня, христианством всегда возбранялся "анализ" Божьих поступков. Отдавая сердце Богу, человек не только преклоняет колении в раболепии. Христианин верит в то, что пока он живёт, он — "плохой", а после смерти попадёт на небо и станет "хорошим". Теистические религии принижают способности человека, лишая его возможности развивать интеллект. Одни сами доискиваются, а другие довольствуются тем, что им подают на блюдечке. Помните как у Стругацких? "Гипотеза о Боге дает ни с чем не сравнимую возможность всё понять, абсолютно ничего не узнавая".

— Вы сейчас довольно категорично препарировали верующих.

— Может показаться, что я занимаюсь попранием доброй традиции. Но я размышляю, Анна... Если Бог есть, он может заставить нас испугаться. Но ему не отнять нашу способность доискиваться до того, что нас интересует. Людям удобно верить в красивые гипотезы! Им нравится флер таинственной святости! Для меня же вера подобна беготне за тенью, когда она впереди. Можно развить выносливость и научиться хорошо бегать. Но тень вы никогда не догоните.

— Это, Аркадий Петрович, очень пессимистичный взгляд. Нет смысла что-то делать, когда убеждён в бесполезности...

— Согласен с вами, Анечка – я и есть пессимист. Благодаря скепсису, я уже давно не обманываюсь.

— Ну, а как же те, кто блюдёт заповеди? За ними следуют и другие —это приносит им пользу. А кто-то в вере находит смысл жизни...

— Нельзя отрицать практическую ценность. В заповедях не только заложены директивы, препятствующие вымиранию вида. Религии хороши и в быту. Они учат человека ответственности, они минимизируют обременённость проблемами. В любом случае, я рад за верующих людей, которым вера идёт на пользу! – завершил Аркадий Петрович и допил вино.

*

"...Анна, я хочу, чтобы ты выбирала взгляды, которые в тебе приживаются..." — говорил ей отец. "Оптимисты амбициозны. Они смотрят на мир через оранжевое стекло, которое со временем заменяет им зрение. Оптимист не живет в реальном мире: его уверенность — блеф, а некоторые надежды остаются несбыточными. Если ты свистнешь голодной дворняге, у неё появится надежда, что она сможет набить желудок. Она побежит за тобой и будет вилять хвостом. Случись ей учуять мясо, она проводит тебя до самого дома. Она не знает, что ты можешь захлопнуть дверь подъезда у ней перед носом, и сегодня вечером она опять будет есть собственные фекалии, чтобы не сдохнуть от голода. Не получая желаемого, оптимист утешает себя, что такой результат и был тем, к чему он стремился. Какое-то время спустя, они слышат другой свист и снова бегут на запах "мяса". Они думают, что им в этот раз повезёт. В этой беготне они видят смысл жизни, поскольку считают, что идут от плохого к хорошему и старания будут оправданы.

У пессимизма, Анна, тоже есть недостатки... Пессимисты смотрят на жизнь с безысходным вздохом. Они подавлены своей неуверенностью, но утешают себя, будто их выстраданная предвзятость — зеркало жизни. Не верь пессимисту, который радуется за других. Когда пессимист говорит "я рад за тебя", это — суть — лицемерие. Он противоречив, потому что не может скрывать снисходительность по отношению к тем, кому тайно завидует. Однако это не мешает ему пользоваться благами, которые оптимистичные "дурачки" для него создают. Пессимист считает себя мудрей, осторожней и прозорливей. Он верит, что оптимист скоро осознает тщету своих потугов и присоединится к его вечному плачу. Тогда пессимист сможет порадоваться. Это будет счастье от осознания равенства, поскольку завидовать больше некому.

В любом пути есть и ложь и истина. Выбирай тот, которые прямее, чтобы предвидеть ошибки.

*

— Бог, как проекция, нужен тому, кто не хочет брать на себя ответственность за проповедуемое, — продолжил Аркадий Петрович, утираясь салфеткой.

— Я не могу поверить, что всё так приземлённо! – не сдавалась Анечка. – Религия подается как духовный путь — путь обретения себя. У духовного предмета есть три основополагающих критерия: воззрение, путь, и плод. Бытовые законы вторичны, так как всё равно основаны на этих критериях.

— Анна. Вы верите прочитанным книгам, но не задаётесь вопросом: зачем подавать воззрение, путь и плод, если и без этого всё прекрасно? Мотивация сохранить вид побудила создать правила, их которых вытекли духовные дисциплины.

— Вы хотите сказать, что у религий общая суть?

— Конечно. Теоретические детали у каждой религии по-своему сложны и отличаются. Однако важнее практическая часть. Это и ответы на вопросы, которыми человек задаётся. Это и вера в справедливость, и способ преодоления танатофобии. В практическом применении они едины.

— Вас послушать, так поймёшь, почему их называют "опиум для народа".

— Я как раз об этом, милая барышня! Мысль, успокаивающая человека, действует как седативное вещество. В этом аспекте, психология, значимость которой вы отстаиваете, оригинальностью не блещет...

Аркадий Петрович расплатился за обед и собеседники вышли на свежий воздух. Небо окутало город непроницаемой мутной пеленой, будто кто-то прикрыл его одеялом из влажной, посеревшей от сырости ваты. На набережной Москвы-реки призрачной стеной навис туман, леденящие струйки прохлады начинали заползать под рукава. Мелкая морось, которая началась ещё утром, не прекращала усеивать промокший асфальт невидимыми капельками, но так и не переходила в дождь. Сотнями холодных пылинок она падала на лицо и приятно щекотала кожу. Анечка закрыла глаза, подняла голову к небу и вдруг поняла, что вторая половина воскресного дня пролетит очень быстро. Ей так не хотелось, чтобы такая замечательная встреча оборвалась. Они немного потоптались молча, вдыхая осень, но паузу нарушил он:

— Анна, я вижу, что вы начитанный человек. У меня огромная коллекция разной литературы. Хотите, я вам одолжу несколько хороших книжек?

— Нет, книжки я не читаю, Аркадий Петрович, – хитро прищурилась Анечка. – Я читаю книги. Книга для меня – это особый мир. В них я нахожу завершённость того, с чем встречаю в жизни. Но, к сожалению, хорошая литература становится редкостью...

— Тогда моя библиотека к вашим услугам! А по пути у меня для вас есть интересная тема.

— Вы нарочно меня весь день интригуете?

— Не без того!

Впервые Анечке было так легко говорить с человеком. Не было свербящей неловкости, которая бывает на первом свидании. Она не боялась сказать что думает, потому что знала: Аркадий Петрович не осудит её, а наоборот – поймёт или тактично поправит. Ранее, беседуя с теми кто старше, она сразу подмечала в людях закоснелость, мешающую им понять молодое мышление. Между Аркадием Петровичем и Анечкой ничего такого не возникало. Он с интересом, без занудного поучительства, наблюдал свежесть суждений нового поколения. Она же внимательно слушала его, стараясь впитать опыт. Никуда не спеша, они шли по набережной сквозь туманную завесу и мило беседовали. Анечка поёжилась и, поборов застенчивость, взяла его под руку.

— Знаете, Анна, у меня есть игра, — задумчиво сказал Аркадий Петрович. — Мы с вами из разных поколений и немного по-разному смотрим на мир. Давайте поделимся наблюдениями? Мы можем обнаружить интересные сходства.

— Гмм... Согласна. Давайте попробуем!

— Вот, знаете... Когда я был молодым, я думал, что самые важные умозаключения человек делает до тридцати пяти лет. Я считал, что переоценка ценностей происходит дважды – сначала лет в двадцать пять, а затем ещё раз – после тридцати. А потом жизнь становится якобы размеренной, а суждения зрелыми. Глупость несусветная! Даже сегодня мне кажется, что мне тридцать семь! Совсем не хочется умирать – у меня те же желания, что и у молодого детины! И если у человека склад ума не мещанский... Чёрт возьми! Ненавижу это слово за резкость, но обожаю за меткость... Так вот, если человек не мещанин, а мыслитель, то пересмотр суждений у него проходит регулярно: если не каждые пять лет, то каждые десять – железно. Иногда вот думаю, что вижу весь жизненный уклад как на ладони! Как вдруг найдёт настроение... И страдаю дилеммами, как подросток! Представляете? Поверьте, даже старики совершают ошибки, которые молодым кажутся пройденным материалом.

— Верю вам. А я, наверное, сейчас порадую вас скепсисом: однажды я поняла, что капитализм – враг искренности. Он выстраивает между людьми торговые отношения. А в результате, альтруизм сменяется прагматизмом. Люди ничего не делают "от души", потому что перво-наперво думают о выгоде. Не искренность ими движет, а они демонстрируют искренность — там где нужно. Даже в улыбке взрослого человека всё равно присутствует фальшь.

— Браво, Анна! Совершенно согласен. Да и структура нашего мышления с возрастом усложняется! Случись с нами что-то плохое, мы тут же ищем причину. А когда виновник найден и вина доказана, нам надо проповедовать обществу правило, дабы уберечь людей от ошибок. Потому что, ясное дело, люди без нас не разберутся!

— Ага, и это знакомо. Опыт – это вообще штука запутанная... Одни думают, что они первооткрыватели, хотя много поколений наступали на те же грабли, что и они. А другие рады тому, что учатся на чужих ошибках. Но кроме набора чужих мыслей у них в голове ничего нет. И все же мне думается, что когда впереди себя ты видишь только затылок предшественника и доверяешь его опыту, ты лишаешь себя своего пути. Если сам ошибёшься, отвечаешь только перед собой. А когда ошибается тот, за кем следуешь, разочарование глубже...

— А я замечал ещё такую штуковину: каждое поколение считает, что оно осведомлено лучше предыдущих, но оценить этого невозможно. Мне было бы ужасно интересно узнать, как мы выглядим в глазах молодёжи! Вы ничего такого не подмечали?

— Конечно, подмечала! Меня не понятно, почему для тех, кому больше сорока, так важны статус, регалии… Будто им с детства прививали честолюбие, как главную ценность. Встречаются два человека и обмениваются возрастом, образованием и работой — чтобы знать, как относиться: надмеваться или заискивать. Странные комплексы… Неужели нельзя без раздутых щёк нормально беседовать?.. И визитки! Знают, что не будут звонить, но карточку оставляют: чтоб знали, с кем дело имели…

— Да, действительно, есть такое… – поддакнул Аркадий Петрович с еле заметной улыбкой. – Это честолюбие воспиталось историей… После войны и репрессий вся наша страна начала жизнь с нуля. Хотелось создать хорошее; хотелось жить лучше, чем прежде… Мы были так рады, что кошмарный сон кончился… Хотелось чего-то добиться, быть полезными обществу, обрести положение... Сейчас, в ваше время, кто-то пробивается сам, кому-то помогают родители, а у нас у всех была одинаковая жизнь… Мы были бедны… Конечно, порой тяжело удержаться, чтобы не похвастать достижениями, но это… это не более, чем гордость… Знаете, смотрю назад – в шестидесятые, семидесятые… в то время не было столько ненависти, сколько сейчас… Да, было тяжело. Но мы жили как одна большая семья, выжившая после общих трудностей… И никогда… никто и никогда не смел назвать человека "чуркой", как сейчас принято. Их деды воевали плечом к плечу! А теперь... Приезжие не любят коренных жителей, а горожане презирают приезжих... Я не знаю, откуда взялась эта зараза… Неужели из-за распада СССР?.. Я думал, что эпоха фашизма миновала полвека назад, а сегодня молодёжь повторяет те же ошибки... Опять рисуют свастику и бьют человека за то, что у него другая национальность... Глупо... Национальное большинство, геноцидные чистки... Зачем это всё?.. Неужели это делает кого-то счастливей?.. А в телевизоре что творится... Как привить любовь к ближнему, если людей кормят отравой...

— Вы слегка утрируете… но и спорить бессмысленно… – ответила Анечка с заметной грустинкой в голосе. – Я всё-таки смотрю оптимистичнее. Мне кажется, эту волну нужно переждать… Она схлынет…

— Да, хочется надеяться... Но это уже будет без меня... Спросить моих ровесников, которые ещё живы: ты получил свободу, за которую воевал? И мало кто сможет сказать "да"... А вот ещё любопытнейшая штуковина! Смотрю я на себя и думаю: ветхий старец… Жил, читал, размышлял, грустил, наслаждался. А теперь плетусь к финишу, оглядываюсь, а позади вижу бессмыслицу всего пережитого…

— Аркадий Петрович! Ну, зачем вы так?! – перебила его Анечка.

— Нет-нет, погодите… позвольте мне договорить! Вы молоды, а в мои годы это естественно... Уверяю вас, от таких мыслей никуда не денешься. Анечка, я уже стар, у меня за плечами большой багаж знаний, но я понимаю… я понимаю, что это никому не нужно… Вроде бы я человек, во всём почитающий классику... Я превосходно разбираюсь в людях… А что толку?.. За мной никто не пойдёт… Сверстникам я неинтересен – у них свой взгляд, свой опыт, своя жизнь... А молодёжи я не нужен подавно: для них я — морализатор и зануда. Кому я нужен, если не самому себе? У меня даже ни детей, ни внуков… Родственники умерли… Всю жизнь я варился в своём соку… Понимаете?..

— Ну, правда, Аркадий Петрович, вам незачем так себя укорять! Вы добрый, образованный, обаятельный! Просто вам нужно быть на людях, общаться с молодёжью. У нас с вами такая огромная разница в возрасте, а я её, правда, совсем не чувствую… С отцом чувствую, а с вами нет… Вы умеете убеждать, а это дано немногим! С вами интересно, вы умеете слушать, вы способны дарить радость! Если вам есть, о чём рассказать, оставьте о себе светлую память – напишите книгу!

— Большое вам спасибо за поддержку, милая Анечка! Вы удивительный человек! — растрогался Аркадий Петрович и поцеловал ей руку. — Когда я был в вашем возрасте, я жутко робел перед девушками. Не мог даже выдержать взгляда в глаза! Вы не поверите, но перед свиданиями я даже составлял список вопросов, которые планировал обсудить. Хотелось производить на девушек впечатление! А сейчас смеюсь над этим, потому как понял, что не нужно спешить. Когда узнаёшь себя лучше, то перестаёшь изображать того, кем не являешься.

— Даже сложно поверить, что у людей всю дорогу одни и те же проблемы, — засмеялась Анечка. — И что же? Помогал вам тот список?

— Сказать по правде — нет. Больше это напоминало интервью! — смеясь ответил Аркадий Петрович.

— А я сперва молчу – присматриваюсь. Смотрю как молодой человек показывет себя. А сама не начинаю. Это не что бы принцип… просто, когда женщина проявляет инициативу, мужчина это видит и... ну вы сами понимаете... Мужчина – охотник. Быстро обладевает женщиной и быстро охладевает...

— Вы не по годам проницательны, Анна. Что правда, то правда...

* * *

Согреваемые теплом беседы, друзья вошли во двор, добрели до бежевой пятиэтажки и поднялись наверх. Аркадий Петрович жил в трёхкомнатной квартире. В прихожей царил полумрак. Мебель, зеркала и отделка выдавали любовь хозяина к антикварным вещицам. Анечку распирало любопытство. Ей хотелось спросить, чем он занимался в жизни и чем живёт сейчас, но она смущалась... Аркадий Петрович помог снять ей пальто, предложил тапочки и повёл её в комнату, где у него располагалась библиотека. Вся комната была уставлено темно-коричневыми стеллажами с резными панелями в стиле барокко, и только тусклый свет от окна придавал библиотеке объём. Внутри стоял приторно-пыльный запах старины. Анечка знала, что так пахнут книги, которым десятки лет. Старик зажёг свет и сказал:

— Я думаю, что нечто современное или классику вы отыщете в магазинах, а потому позвольте предложить вам презабавный раритет. Вот – "Как себя вести". Сейчас есть книги с таким же названием, но эта книга была выпущена ещё в ранних семидесятых, в эпоху застоя. Тут собраны правила поведения, которые нам внушали коммунисты. Сравните с современными нравами и ужаснётесь! И от тех и от других. Вы не желаете чайку?

— Очень желаю, Аркадий Петрович. Совсем продрогла!

— Славненько, сейчас сделаю. Ну, вы пока пошуруйте тут сами, а потом я помогу вам с выбором. Вот здесь у меня психология, здесь религия и история, тут медицина, тут философия, там политика, а вон там социология...

Он ушёл, а гостья в раздумьях ходила вдоль стеллажей. Осторожно стирая пыль с книг, она читала названия. "Неужели он всё это перечитал" – думала Анечка. "А может это наследственная коллекция?.. Нет, всё-таки карманный компьютер не заменит удовольствия, которое переживаешь, листая страницы". Анечка глянула в окно и увидела, что уже наступили сумерки. "Проводит до метро или объяснит, как добраться?.. Нет, наверное, проводит. А может отказаться... Зачем старика заставлять выходить?.. Нет, сама дойду... А вдруг обидится?.. Ладно, если будет настаивать, тогда соглашусь..." - размышляла она.

Аркадий Петрович зашёл в комнату и позвал:

— Ну-с, барышня, пожалуйте кушать чай!

— С удовольствием!

Они прошли в другую комнату – спальню и сели пить чай с шоколадным печеньем. Анечка думала о том, что впервые повстречала такого чуткого милого человека. Чёрный китайский чай приятно растекался теплом внутри озябшего тела. Её чудилось будто Аркадий Петрович и был половинкой, которую она ждала. Старик допил чай, пожевал губами и задумчиво сказал:

— Анна, я недавно размышлял над одним явлением... С развитием цивилизации, поток информации стал каким-то насильственным... Живя в большом городе, а особенно в мегаполисе, почти невозможно остаться человеком в футляре: информация всё равно проникает в тебя, даже если ты не особо интересуешься. В том, о чём я узнавал в двадцать пять лет, сегодня осведомлены старшеклассники. Сексуальное воспитание, новые технологии, психология отношений... Вы можете представить, что будет дальше?..

— Ещё как могу! – весело подхватила Анечка. – У меня недавно одна знакомая вышла замуж! Знаете, как жених сделал ей предложение? По электронной почте – посреди рабочего дня! А она в ответном письме согласилась! Ни цветов, ни колец, ни стихов... Удобство!..

— Нет-нет... Это смешно, но я хотел не об этом...

— Ой, простите... А о чём?

— О том, что информация информацией, а первобытные инстинкты... они в нас, как были с самого начала, так и по сей день неискоренимы...

— Не могу не согласиться с вами...

— Знаете, я пришёл к выводу, что сложность вредит нам. Порой важно просто прислушаться к сердцу...

— Да, пожалуй. Только для этого нужно очень хорошо в себе разбираться.

Аркадий Петрович пододвинулся к девушке ближе и, взяв её за руку, заговорил:

— Попробуйте представить себе особняк с позолоченным крыльцом. Если мы войдём внутрь и увидим там паутины и шныряющих крыс, вряд ли нам захочется там оставаться. Покидая, мы будем оглядываться и вновь любоваться его красотой, но воспоминания об ужасном убранстве не позволят нам вернуться обратно. Схожие ощущения испытывает тот, кто разочаровался, познав колючую красоту... Ты снова видишь прекрасный фантик... Но помнишь горечь начинки... Я хочу вам сказать, Анечка... Вы — олицетворение гармонии. В вас будто воплотилось лучшее от человека! В вас доброта, чистота, красота... А это, поверьте моему опыту, диковина! Оценит ли это счастливец, которому вы отдадите своё сердце?..

— Спасибо вам за добрые слова... я даже не знаю, что сказать... – пролепетала Анечка, залившись краской. – Вы меня очень смутили...

— Я... я люблю вас, Анечка...

— Аркадий Петрович... Вы меня пугае...

— Анна, заклинаю вас, не гоните! Вы даже не представляете, что вы для меня... Я увидел вас... и... вы...

Разгорячённый старик вскочил, прижал Анечку к себе, затем крепко стиснул в объятиях и начал целовать её лицо. От неожиданности Анечка опешила и не знала что делать. Старик, позабыв стыд и страх, решительно стягивал с неё свитер.

— Остановитесь!.. Прошу вас, не надо!.. Что вы делаете?! Остановитесь!!! – испуганно закричала она.

Обезумев, Аркадий Петрович тяжело дышал. С суетливой прытью он быстро раздел девушку, повалил её на диван и в считанные секунды сорвал с себя одежду. Набросившись на Анечку, он разорвал ей колготки и стянул трусики. Анечка не могла издать ни звука: онемев в абсолютном шоке, она надеялась лишь на то, что волнение вызовет у него осечку... Когда Аркадий Петрович полностью обнажился, Анечка не выдержала и заплакала. Мгновение ока обаятельный мудрый друг превратился в исчадье постылости. Старик грузно навалился на неё, придавил к дивану своим дряблокожим телом, усыпанным родинками и сединой.

— Не надо! Я умоляю вас! Пожалуйста, не надо! – кричала Анечка в слезах и пыталась изо всех сил свести ноги.

Но Аркадий Петрович пригвоздил её запястья к дивану. Затем, вонзив костлявые колени между её ног, он больно продавил ими вниз. Прильнув суховатыми губами к её сжатым губам, старик немного покряхтел и грубо вошёл. Анечка стиснула зубы от резкой боли и сдалась окончательно. Сквозь завесу слёз она видела его седые волосы и лицо, пронизанное морщинами. Она вспоминала его хрипловатый смех и улыбку, которую он дарил ей сегодня. Но теперь её казалось, что морщинки сложились в другой узор, и причудливая маска обаяния превратилась в дьявольскую гримасу.

Анечка лежала на спине, ритмично содрогаясь в такт движений Аркадия Петровича. Он постанывал, сжимал руками её плечи, шептал что-то невнятное и изредка целовал её в шею. Нарастающая боль внизу живота перемежалась с полуотвращением и полубезумием — внезапно она выпадала из тела и переставала его ощущать. Вскоре возбудившийся до предела старик несколько раз сдавленно вскрикнул и обмяк.

* * *

Несколько минут они лежали неподвижно и не могли шелохнуться. Анечка тихо плакала. Аркадий Петрович тяжело вздохнул, поцеловал Анечку в грудь и медленно слез с неё. С угрюмо-сконфуженным видом он дал ей одежду и стал одеваться сам. Молчаливое сопение с шуршанием одежд пронизывали насквозь. Анечке показалось будто весь стыд вселенной сгрудился в этой маленькой комнате и невидимой струйкой сверлил прямо в затылок. Наконец Аркадий Петрович тихо пробурчал:

— Не беспокойтесь пожалуйста... я бесплоден... не держите зла...

— Как вы могли?.. – спросила Анечка через минуту, собравшись с силами. Точно в бреду, она одевалась и всхлипывала. – Как?.. Господи... Как вы могли?..

— Всё равно бы этим кончилось, Анна... В отношениях разнополых людей присутствуют физиологические тонкости...

— Я не верю... Я не верю, что... что порядочных людей не осталось... Боже... Я не хочу в это верить... – бормотала девушка сквозь слёзы.

— Не берите так близко... Вы же не пуританка и не мечтаете о принце из сказки...

— Я не из таких! Я из тех кто в порыве страсти разводит ноги...

— Поймите меня, старика. К чему мне хождения около? Я не молод... Я хочу жить. Жить как все.

— Не прибедняйтесь... Такие как вы живут долго...

— Что вы, Анечка? Я слышу нотки сожаления? Вы хотите, чтобы я поскорее умер?

— Я бы хотела, чтобы вы сами верили в те ценности, о которых сегодня со мной говорили.

— Мои сверстники, Анна, тихо угасают в деменции... Другие лежат в ожидании смерти и ходят под себя. Каждый живёт по возможностям. У меня нет времени на ухаживания.

— Теперь я поняла, почему вы не верите в Бога. Вы – обыкновенный высокообразованный безбожник... И не хотите пускать в свою жизнь то, что заставит вас угрызаться...

— Когда вы станете старше, — рассудительным тоном молвил Аркадий Петрович. — Вы откроете, что чувство вины — рудимент воспитания. Вы поймёте, что совесть — эмоция, которая подчиняется интеллекту. Поэтому, вся наша жизнь — одно сплошное безбожие. А я... Я просто человек своего времени...

— Жизнь — безбожие? Да?!.. Это жизнь заставляет вас быть таким?..

— Каким?..

— Вы старый мудрец, а я наивная дура! Но сегодня вы совершили ошибку, которая мне кажется пройденным материалом!

— Если бы я дожил, что вряд ли... Я бы предложил побеседовать о подобных ошибках, когда вам перевалит за пятьдесят...

— Хватит. Прощайте. Я больше не хочу вас видеть, – сказала Анечка уходя.

— Всего вам доброго. Но больше не появляться в Третьяковке я вам обещать не могу... Я очень люблю живопись...

*

Погрузившись в хаотичную суету мыслей, Анечка не помнила как добралась до дома. Всякий раз при встрече с препятствием у неё появлялся принцип "больше никогда". Этот принцип защищал её от других препятствий. В тот вечер Анечка поняла, что устала от принципов.

читать выписку из следственного протокола саунд-трек к произведению

декабрь 2007

Counter.CO.KZ

В ОГЛАВЛЕНИЕ