БЕЗДЕТНЫЕ ДИКТАТОРЫ
(Повесть из цикла "ГОСТИ")

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

"Я веду себя естественно, а значит правильно. Свои нравоучения оставьте для своих детей. А у меня свои взгляды на то, как оно должно быть". Среди прочих механизмов нашей психики особливо привлекательна философия самооправдывания. В моменты сомнений она подобна зазубренной проповеди: цель её – уверить нас в безошибочности искреннего выбора и помочь избегать последующих сожалений о содеянном.

ГЛАВА 1. ВСТУПЛЕНИЕ.
К тому времени, когда диэтиламид лизергиновой кислоты расщепился, два разума безропотно обмякли и утопли в этой коварной химической трясине. Огонь разбушевался всерьёз и вёл себя, как неутомимый шут. Его адские пляски с непредсказуемой траекторией то и дело превращались в языки. Они жадно слизывали всё пространство вокруг себя. Огненный шут будто состязался со своими конкурентами: штормящим морем и звёздным небом. Беснуясь без устали, он словно изо всех сил пытался доказать, что созерцание его диких плясок порабощает человеческое внимание сильнее, чем остальные стихии.

– Всё-таки очень ёмко сказано: сунул руку в огонь... не сетуй, что обжёгся... – промолвил ёжик.
– Что?.. Это ты к чему?.. – встрепенулся медвежонок.
– К тому, что не нужно связываться с людьми, у которых душа кактуса – уколешься. А если связался, так не жалей: из всего можно извлечь полезное для себя...

Густоватая чернь леса съежилась до маленькой непроглядной сферы, в которой смирно ютились два существа. Они смотрели на огонь и видели в нём весь мир. Как чистый лист бумаги, этот мир был настолько тривиален, что будоражил неистовый хохот одной этой мыслью. Одновременно, он был чрезвычайно сложен, как формула дежа вю, выраженная в нейрохимических компонентах. Друзья смотрели в небо – одно только ощущение безграничности хладнокровного океана вселенной пробуждало трепет и внушало чувство младенческой беспомощности. Под этим бездонным куполом, на самом дне, человеческая жизнь казалась искоркой зажигалки. Лучиком, захотевшим блеснуть посреди вечно текущей тьмы. Вспыхнуть на миг и погаснуть. Заворожённый магическим действом пламени, не отводя своих остекленевших глаз, Холмс спросил:

– Скажите мне, Ватсон... Почему люди склонны считать семейную жизнь атрибутикой счастья?
– А почему вас это интересует, друг мой?
– Я много думаю об этом... Не призрачно ли это счастье?.. Не обманчиво ли?..
– Психика полов обусловлена взаимозависимостью. Друг без друга мужчина и женщина чувствуют себя менее уверенно. Больше комплексуют. Больше сомневаются. Больше рефлексируют.
– Значит психологическая взаимозависимость – цена, которую платят за семейное счастье?
– Пожалуй да. Женатый мужчина обретает микросоциум, где он может почувствовать себя царьком мизерного государства. Это несколько разгружает его амбициозность. А женщина реализуется как мать – она чувствует, что нужна и любима. В семье она обретает полноценную атмосферу для выполнения своей природной миссии.
– Но есть и пары, отказывающиеся от детей...
– Конечно есть. Но мы говорим о большинстве... Большинству мужчин нужно самоутверждаться и чувствовать себя победителем. А у большинства женщин гормональная физиология императивно давит на психику. Всю жизнь давит – как валун на квашеную капусту. Отсутствие детей они восполняют мягкими игрушками и домашними питомцами.
– Очень похоже на типичное мнение женоненавистника...
– Причём тут ненависть?.. Я говорю без эмоций – просто так заведено. А про мужчину нет смысла дополнять слова Будды: "Пока у мужчины не искоренено желание к женщинам, – пусть даже самое малое, – до тех пор его ум на привязи подобно теленку, сосущему молоко у матери".
– Спорить с Буддой не стану. У него была женщина, а значит он ведает, о чём говорит. Что, по-вашему, самоцель большинства брачных союзов? Воспитание детей или реализация полового инстинкта?
– У кого так, у кого эдак... Помимо "зоологических" потребностей есть бытовые и духовные. Человек начинает познавать себя в относительно зрелом возрасте, получив образование. Постоянно наблюдая развитие ребёнка, познаёшь человеческую сущность с самой зачаточной стадии. А спутникам, избравшим жизнь "ради себя" или карьеры, приходится разряжать в альтернативное русло ту же самую энергию, которую полноценная пара тратит на воспитание достойного потомства. Каждому своё...
– По-моему вы всё как–то упрощаете...
– Предложите более совершенную схему. Чем сложнее мыслишь, тем больше запутываешься.

Карлсон ничего не предложил Малышу. Он подбросил охапку можжевеловых веток, и друзья снова погрузились в молчаливое созерцание бесконечных костровых плясок...


ГЛАВА 2. ОБЗОР.
В фильме "Не бойся, я с тобой" была озвучена мысль: "Умный человек не спрашивает. Он самостоятельно доискивается до природы вещей". И вот, уже который год, пристально всматриваясь в зеркало своей души, я доискиваюсь до ответа на вопрос: почему неадекватные люди шастают ко мне домой без приглашения?.. Пришельцев на моей памяти было много, и они были разные: одни более адекватные, другие – менее. После встречи с каждым из них я думал, что ответ на этот мучительный вопрос наконец–таки найден. Но всякий раз являлся новый покойник, который сбивал меня спонталыку, и я вновь становился жертвой бесплодных раздумий. С возрастом я научился извлекать полезное. Я полюбил учиться.

"Извлекай полезное, отсекай ненужное" – так гласит извечный девиз оптимистов. Не существует опыта, пережитого впустую. Когда Чингиз Айтматов устроил в моём доме землетрясение, я лишился запасов солёных огурцов и порезал свой длинный язык. Но только через боль я понял непостоянство гедонистического счастья. Иногда вдруг нахлынет уверенность и кажется, что я разобрался в самых основных жизненных темах. А порой подумаю и ужаснусь, заглядывая в тёмную пропасть неотвеченных вопросов... Сколько я ещё буду отмахиваться от роя зудящих сомнений?.. Как долго я, горделиво задрав нос, буду скитаться по лабиринту неопределённости?..
* * *

Несколько лет своей жизни я посвятил самоисследованиям, призвав на помощь органическую и синтетическую химию. Я не был жадным маньяком, который уже не может остановиться, а сам утешает себя, будто бы не хочет. У меня была другая жажда: интерес к экспериментаторству. Мне было интересно наблюдать своё эго в разных состояниях, отслеживая систематичность его проявлений. И я отследил их. Наркотики не только усиливают то, что есть в уме. Наркотики раздувают эгоцентризм и манию величия. В сущности же, о наркотиках можно говорить и писать много, зная, что они являются неотъемлемой частью молодёжной культуры. О наркотиках можно и тактично помалкивать, чтобы не вызывать оцепенение у пугливых консерваторов, миновавших эту тематическую струю. Есть гормональная химия, которая, в прямом смысле слова, лишает разума. Она способна погубить жизнь любого дурачка, не ведающего меры и не знающего, что психика – это не призрачный дух, а вполне изнашиваемая материя. Есть и серотонинергетики, которые за один часовой сеанс могут открыть такое, до чего пуританец-трезвенник будет доходить годами, прилежно изучая себя по книжкам. Психоактивные препараты – это скользкий путь и опасная игра со здоровьем. Психоактивные препараты – это краткая дорожка к главной двери вашего "Я", сулящая пытливому исследователю прогресс в практике самопознания.

Влияние психотропных веществ на сознание человека – это актуальный предмет оживлённых споров и многочисленные темы диссертаций в области наркологии и психиатрии. Влияние психотропных веществ – это богатейший кладезь новых ощущений, искушающий нырнуть в его глубины повторно. Их влияние – это неиссякаемое поле вдохновения для творчески активных людей. Для подтверждения последнего тезиса не нужно ходить далеко, ибо на сегодняшний день наркотики плотно вошли в музыку, живопись, литературу и прочие виды творчества, индуцируя всё новые идеи. Огульные лозунги пропагандистов могут сколько угодно кричать о наркоманской деградации. Но с одним трудно поспорить: диковинному разнообразию творческих идей, навеянных наркотиками, не будет конца.

И сравнительно недавно, вспомнив лихие годы, мне опять захотелось попробовать чего–то эдакого. Чего-нибудь такого, что взорвёт мозг, показав мне моё эго в необыкновенно извращённом формате. Видимо, услышав мой немой зов, ко мне явился мой давеча умерший друг – глава реанимационного андеграунда, непревзойдённый мастер оккультизма, мой почтенный наставник – Амёбиус. Возможно, для кого-то это будет огорошивающей новостью, если я скажу, что среди масс он был известен, как колдун Юрий Лонго. На людскую поверхность Амёбиус тоже всплывал, и его даже показывали по телевизору, однако в моей памяти он навсегда запечатлелся как учитель Амёбиус. Колдун пришёл не один. Как-будто зная, что у меня нечего "дёрнуть за встречу", он принёс с собой два кусочка сахара, пропитанных ЛСД.

Как и все мертвецы, Амёбиус посмотрел сквозь меня и сказал с какой-то джакондовской улыбкой:

– Ну, здравствуй. Рад свидеться, ставь чайник.

* * *

Вокруг диэтиламида лизергиновой кислоты, ходит множество противоречивых слухов и дискуссий. Если верить истории, швед Альберт Хоффман синтезировал ЛСД–25 в 1937 году из спорыньи, а потом ночные кошмары побудили его перепроверить свои лабораторные исследования. И через шесть лет, в 1943 году, он вывел формулу мощного препарата окончательно. Не мудрено, что изобретение тут же вызвало заинтересованность со стороны спецслужб США.

Бытует мнение, что ЛСД – наркотик интеллектуалов, расширяющий восприятие и помогающий взломать психологическую блокировку, установленную средой обитания. Есть и мнение, что это самое сильное и опасное вещество, якобы необратимо разрушающее память после первого же приёма. ЛСД славится мощью своих паранойяльных волн и шизоидных психозов. ЛСД интригует своим необъяснимым феноменом многочисленных вспышек дежа вю и громадой информации, черпаемой из неопознанных источников. ЛСД – это колоссальный по своей интенсивности стресс в течение нескольких часов, после которых происходят заметные перемены в мировосприятии.

В любом случае, пытаться детально описывать словами фантастические визуально-осязательно-слуховые ощущения и прочие чудеса, которые кислота творит с человеческой психикой – пустое и нудное занятие. Даже при наличии литературного таланта это выглядит скупо. Мы с Амёбиусом скушали сахар и минут сорок весело щебетали о занимательной всячине, потягивая чёрный Пуэр, сваренный в молоке. Пуэр с молоком всегда был излюбленным напитком подпольных реаниматоров.


ГЛАВА 3. ПРОБУЖДЕНИЕ ПАМЯТИ.
– Скажи мне, учитель, – спросил я Амёбиуса, чтобы как-то начать. – Не кажутся ли тебе обоснованными опасения прогибиционистов, обвиняющих ЛСД в развитии паранойи?
– Вполне обоснованно, – ответил он. – Только опасаться тут нечего...
– То есть как это?
– Потому что паранойя – это не болезнь.
– Вот как? Будь добр, поясни.
– Диагноз определяет болезнь. Болезнь – это то, что требует лечения. А лечение – это то, что требует денег. Больше больных – богаче врач. Чистая экономика. Но в данном случае, навязанное предложение порождает спрос.
– Ты хочешь сказать, что диагноз паранойи обусловлен ушлостью? Странноватая позиция. Ведь паранойя представляет целый комплекс проблем для больного... Проблемы, которые он не в состоянии решить самостоятельно.
– Лишь тогда, когда паранойя перерастает в навязчивый бред, порождающий панику. Только эта форма требует госпитализации и лечения. Среди людей полным полно безобидных параноиков и не всех нужно повально лечить. Ведь в сущности паранойя – это не более чем усложнённое мышление. Более, так сказать структурированное, иными словами – повышенная проактивная осторожность.
– Не понял сейчас.
– Не тормози. Если здоровый человек приходит на работу и магнитная карточка не открывает дверь, его первая мысль будет о технической неисправности. А параноик первым делом подумает, что его уволили и втихаря сменили код. Он тут же начнёт думать, чем он не угодил начальству. И ведь придумает! Если здоровый человек воспринимает информацию в том виде, в каком она исходит, то параноик чётко видит многозначительные намёки и пытается раскусить заговор против себя. Это проявления усложнённого, пусть даже чрезмерно опережающего мышления. Но это ещё не симптоматика болезни. Возьми любого программиста, который разрабатывает концепт системы безопасности для военных баз и учреждений федеральной службы. Там все хронические параноики. Зачем же лечить таких ценных сотрудников?
– Работа работой. А в жизни, думаешь, они не страдают от своего сложного мышления? Большинство параноиков в семейной жизни – скандалисты и зануды.
– Я бы не стал относить вспыльчивость и занудство к симптомам одной только паранойи. Параноики имеют и ощутимую выгоду, если умеют грамотно распоряжаться своим даром. Да и мир был бы скучнее, если бы все мыслили одинаково просто – как серийные роботы.
– Ты на мир не съезжай. Ишь, выдумал аргумент! Давай и шизофреников из психушек повыпустим – мир ещё веселее будет!
– Так! Погоди-ка, погоди-ка... мыслят одинаково... Откуда это?.. Что за фраза?
– Не знаю. Тебе, как автору, виднее.
– Мыслят одинаково... мыслят одинаково... Где-то я уже это говорил... или мне кто-то говорил... все мыслят одинаково... а если... то... толпой управлять легче... Да?.. Хм... Точно...
– У тебя, братец, похоже началось, – съязвил я. – А ведь ещё и часу не про...

Но тут Амёбиус сделал жабьи глаза, поднял вверх указательный палец и сказал то, что предопределило дальнейший ход нашей беседы:

– СТОП! Кажется... кажется, я вспомнил несколько своих прошлых жизней!

* * *

Когда человек говорит о реинкарнациях или о карме, на меня это действует как тряпка матадора на быка. С плохо скрываемой дотошностью я проявляю интерес к его знаниям. Ведь убеждённый атеист не может позволить себе таких сомнительных предположений. А вдруг этот человек ведает больше меня? Но с Амёбиусом мы знали друг друга достаточно неплохо и уровень его осведомлённости в шаманизме, религии, оккультизме и парапсихологии возбуждал у меня одно желание: молчать и слушать. Атеистические доктрины внушают, что память – обычная функция органа [мозга], развитие которого начинается с эмбриональной стадии и заканчивается после смерти. За эти пределы атеисты заглянуть боятся или просто ленятся. Однако ж в этой лени есть резонность. Ведь мы не всегда можем восстановить детали происходящего в позапрошлый вторник в одиннадцать часов утра тридцать две минуты. К чему тогда этот блефующий трёп о наших похождениях в предыдущих жизнях?..

С другой стороны, отрицание "сверхъестественных" способностей нашей памяти не является основанием для убеждённости, будто никаких жизней не было. Писатель Чингиз Айтматов обладал уникальной памятью и, накурившись конопли, смог воспроизвести около двадцати своих прошлых воплощений в образах животных. В деталях. Согласно буддийской вере, рождение человека – большое благо, способствующее достижению наивысших рубежей самопостижения. Моему учителю Амёбиусу (aka "Юрий Лонго") в этом смысле повезло гораздо больше, ибо он за последние сто пятьдесят лет сменил как минимум три человеческих тела. Поэтому я поверил ему на слово и превратился в слух.

– Вероятно, ты помнишь – в старой школьной программе, во времена совка все проходили стихотворение Александра Твардовского "Ленин и печник"... – начал он.
– Чего-то такое припоминается... Но не совсем...
– Ну, вспоминай, вспоминай.

...За столом сидели вместе,
Пили чай, велася речь
По порядку, честь по чести,
Про дела, про ту же печь.

Успокоившись немного,
Разогревшись за столом,
Приступил старик с тревогой
К разговору об ином.

Мол, за добрым угощеньем
Умолчать я не могу,
Мол, прошу, Ильич, прощенья
За ошибку на лугу.
Сознаю свою ошибку...

Только Ленин перебил:
– Вон ты что,– сказал с улыбкой, –
Я про то давно забыл...

По морозцу мастер вышел,
Оглянулся не спеша:
Дым столбом стоит над крышей, –
То–то тяга хороша.

Счастлив, доверху доволен,
Как идет – не чует сам.
Старым садом, белым полем
На деревню зачесал...

Не спала жена, встречает:
– Где ты, как? – душа горит...
– Да у Ленина за чаем
Засиделся,– говорит...

– Потрясающе.., – обалдел я. – Ну и память у тебя! Ты хочешь сказать, что ты в прошлой жизни был Лениным?
– Напрасно иронизируешь... – ответил Амёбиус. – Это было начало двадцатого века - в то время я был тем самым печником..
– Иди ты!
– Вот те крест. Так что Твардовский написал чистейшую правду, хотя и не старик я был вовсе. Только об одном он не упомянул, потому что об этом никто не знает. Кроме меня. Да и я бы не вспомнил, если бы не эта роковая фраза "...все мыслят одинаково..."
– Сгораю от нетерпения.

Амёбиус глотнул чаю и неспеша начал свой рассказ.


ГЛАВА 4. ПЕРВЫЙ РАССКАЗ АМЁБИУСА.
Я был самым ординарным человеком. Жена, дети, сельское хозяйство, работа, беднота, скудная информированность, алкоголизм. Мало-помалу перебивались, кое-как жили, перекладывал печки, работал на поле, депрессии, рутина, первач, секс по субботам. Всё чин по чину – эпохальная классика. Но однажды в моей жизни появился он – лысый, в кепке, пиджачок, свиные глазки. Я был благодарен ему за то, что он хотел сделать нашу бедную жизнь лучше, но тогда были не те времена, чтобы всерьёз думать в его революционных идеях. Мы просто ему верили. Мы просто его боготворили, как боготворит заботливого пастуха овечья отара.

Когда я обругал его на поле, а потом он пригласил меня чинить печь, я думал, что меня как всех в то время – к стенке и в яму. Ан нет, всё обошлось. Я возился с печкой несколько часов, а потом пришёл к Ильичу и сказал:

– Готово, барин!
– Баын? Э нет, батенька... Ха-ха-ха! Какой же я вам баын? Вы быосьте эти постбуыжуйские пьивычки. Ха-ха-ха! Величайте меня скыомно: товаыщ Ленин.
– Готово, товаыщ Ленин! Печка фуычит!
– А вот дыазнитесь-то зыя, батенька, зыя. Счастье ваше, что я не обидчивый. А то бы живо – пиф-паф, да в ящик. Ну, ладно, шуткую я, шуткую. Пыосто с логопедами у нас в стыане плохо – пеэстыиляли многих. Мы-то думали что они тоже буйжуи, а они пыосто на буйжуев ыаботали. Вот я и каытавлю. А ничего, как свеэгнем аыстокыатов, так и своё поколение логопедов выастим – не хуже ихних! Ну, идите печуыку ыастопите, а я сейчас подойду. Там вот, во-о-он там – видите? На дыовах газетки лежат стаые. Да-да, они самые – вот их-то пыямиком в топку и покидайте. А я сейчас подойду. Ступайте, ага?..

* * *

И никто. Никто не знает, что нашёл я возле той печки, на дровах, запасённых для растопки. Там были не только газетки. Там среди них лежали ещё какие-то листки. Да я и не хотел искать-то ничего, они сами из газеток повыпали, а как упали, так возьми, да и разлетись в стороны. Я надписи в них как узрел, так аж прям похолодел весь! Прям душой ужаснулся. Дневник это был... Да не просто дневник, а записки Ульянова, которые он писал в юношеском возрасте. И уж не знаю: то ли по неосторожности, то ли сжечь он его хотел, но не успел, али ещё что... Тут словно с неба глас в голову просится: "Убереги" – говорит. И слёзы из глаз тотчас покатились. Ну, думаю, точно знаменье – то есть ослушаться никак не можно. Прям так и сказал: "Убереги". Я, знамо, перекрестился пока никто не видит и нык его запазуху. А потом ничего, слёзы утёр, печурку растопил. Хороша была тяга, занялось знатно.

Пришёл тут Ильич, похвалил и говорит: "Ну что, мужик, газетки-то небось все пожёг?" Спросил и смотрит так с улыбкой, а сам, чую, так и сверлит исподлобья, так и сверлит. Не знал я тогда, что есть паранойя и остолбенел – словно молнией сквозь прошибло. Застыл и стою как вкопанный. Только и вымолвил: "Все, товарищ Ленин. Как есть все. Может важное чего там было? Так вы ж это... сами сказали...". А Ленин рассмеялся от души: "Ну и славненько, стаык, ну и славненько. А что? Не испить ли чайку нам?" И только опосля уразумел я: когда на тебя смотрят вот тако вот оценивающе, а ты тут же готов за все свои проступки исповедаться – вот это и есть она самая паранойя. Точно так.

Налила нам Крупская чаю краснодарского, вышла из комнаты, а мы сидим за столом. Печка потрескивает – хорошо, тёплышко, угарчиком лёгким по горенке тянет. Вдруг Ленин посерьёзнел, глядь мне в глаза и спрашивает:

– Есть у меня, мужик, шаловство одно безобидное. Вот знаю я, что побаивается меня найод. Пъичём всем нутыом боятся, как-то по-животному. А потому стрыасть, как люблю я стеэотипы ломать. Не так стыашен чёыт, знаешь ли! Ха-ха-ха! Так вот, сяду за стол с къясноаймейцем каким, али с пъостым матыёсиком и давай в поддавки ыезаться.
– В поддавки... в шашки штоль?
– Да нет. В интеллектуальные поддавки. Моего ума боятся, понимаешь? А я, дескать, убеждаю, что бояться нечего. Вот задай мне, стаык, три вопыоса. Только не какие-нибудь там про погоду в Шушенском или любимую книжку, а такие чтоб... знаешь... вот деызкие какие-нибудь задай! Бесшабашные! Такие, что по твоим сообыажениям, язозлить меня должны! А я тебе возьми, да и ответь на них пыедметно. Ха–ха–ха! Ну что, дед, сыгъяем в игыу такую?
– Хорошо, товарищ Ленин, давайте попробуем.
– Валяй свои вопьёсы, босота!
– А вы Надежду Константиновну, как женщину, любите?
– Тьфу ты, елдить тя в носопыйу! Ну что это за вопьёс... Ей-богу! Не деызкий какой-то. Конечно люблю. Она пыекыасный дыуг, вейный соыатник, секъетай...
– Да нет, товарищ Ленин. Вы того, с ней, этого... на сеновал-то ходите? То есть по ночам на ейную тушку карабкаетесь?
– Ага-а-а! Это совсем дыугое дело! Деызите, батенька, деызите! А-ха-ха-ха! Ладно, отвечу по существу: нет, нам оного не надобно. Мы полноценная платоническая паыа. Остъия наших язнополых язумов напыавлены сугубо на созидание ыеволюционных пэоектов и антибуыжуазного ыефоыматоыства!
– Какая, вы сказали, пара?..
– Давай дьюгой вопьёс. Подейзновенней только! Не дъейфь! Оххх, яп-понский штын! Пьямо чую, как азайт по венам ясползается!
– А вот, товарищ Ленин, случись оказия – попрошу я у вас бабищу вашу, Надежду Константиновну. И не на ночь одолжу покуролесить: доильню в пятернях покомкать или жопень на зуб попробовать... а так – то есть вообще уступить попрошу. Навсегда, значится. Отдадите, как джигит джигиту? Старика уважите?
– Хъена себе нахал! Хами-ите, батюшка! Хами-ите! Эдак, вам палец в ыот сунь, дак вы всю йуку оттяпаете! А-ха-ха-ха! Что-то на печника не похожи вы – откыовенный уж больно! Хха-ха-ха-ха! Вы, милейший судай, не евнух часом? А? Ха-ха-ха!
– Извольте держать ответ на поставленный вопрос.
– Ай, мужик! От это удаль! Ай-да хватка! От это, понимаешь, по-ыусски! Значит, отвечаю: товаыщ Кыупская не является моей собственностью. Поэтому, чтобы отдать её вам на постоянное пользование, я должен быть увеэн, что ей с вами будет лучше, чем со мной. Да, именно лучше. А значит, она пьямо так и должна мне сказать: "Пыощай, Володя, я нашла то, что для меня лучше". Я её люблю и желаю ей всего хойёшего в её пути. Мне будет в тягость жить с осознанием, будто бы я выступаю в ыоли узуйпатоа чужой судьбы. Вот так. А хоть пьям сейчас сбагъить могу! Вам её в газетку завеынуть или сложить в коыобку? А-ха-ха-ха! Ха-ха-ха! ИК!.. Ой... ИК!.. Ой, ёпт... ... ИК!.......... ИК!..........
– А третий вопрос можно?
– Спыашивай служба! Не ыобей! Йик! Чего там…
– А хотелось бы вам иметь своих детей? Чтобы, так сказать, воспитать своего мальчонку бойкого или дочурку ласковую?..
– Опять не дейзко ни йазу! Нет, товаищ печник, отнюдь не хотелось бы. Для меня вся наша Ыассия – как большой детский сад. Мне бы с ними упьявиться, а тут ещё за своими следи... Дети – это, поймите пыавильно, пыэпятствие. Ик! А мне пыэпятствия на пути не нужны. Если человек не хочет застопоыть своё умственное ыазвитие, он сознательно откажется от ыазмножения. Ыазмножение – это духовный тупик. А воспитание детей – это дегыадация. Сам пыоцесс ыазмножения – удел диких пыиматов, а у меня, извините, планов гыомадьё. Ну, ступайте себе. Пыемного благодайю вас за печь. Вот видите? Не такой уж и стыяшный я человек! Йик! Пыявда?

* * *

Попрощались мы с Ильичём – только руки пожали, так и убрался я. И сам не помню, как добёг я до своей слободушки – бёг во весь опор, будто годков на двадцать помолодел – сам не свой был. Очень уж на меня эта встреча подействовала. Шибко душу взбаламутила как–то. "…удел пыиматов..." Хряпнул я штофик ржаночки, закусил солёным перчиком, да пошёл в амбар – заперся, чтоб дневник читать ильичёвский. А дневник-то, глядь – и не дневник вовсе, а так, будто рассказы какие – длиннющие, правда. Листов исписана тьма тьмущая! Писака Ильич был тот ещё... Хорошо, батюшка мой, Лука Никитич, читать меня обучил... Вот и принялся я строку за строкой в единый смысл складывать. И вот что получилось:


*
* *
* * *

Сегодня 17 февраля 1884 года.
Считаю, что дневник человек заводит от душевной слабости. От той слабости, когда не в силах побороть свой эмоциональный поток; когда не можешь держать при себе душевный мусор. Здесь я буду временно делать те записи, которыми мне не с кем поделиться. Впоследствии этот дневник будет уничтожен.

* * *

19 февраля 1885 года.
Вечером я проводил Веру и вернулся домой. Отец сидел на кухне. Видимо, он устал и расслаблялся – на столе стоял графинчик с водкой. Я поздоровался и, ни говоря не слова, ушёл к себе в комнату, переоделся и начал наводить порядок. Через пару минут отец как-то неприятно легонько побарабанил в дверь и вошёл ко мне в комнату.

– Володя! Я тут... это... чего–то мне пообщаться с тобой захотелось.., – виновато сказал он.
– Понимаю, – ответил я. Отец был для меня образцом культуры, но иногда он выпивал. Я не любил общаться с выпившим отцом – мы никогда не находили понимания. В моей голове сверкнул алгоритм нашей предстоящей беседы, и я устало вздохнул. Но на этот раз он превзошёл все мои ожидания.

– Я вот хотел поинтересоваться, – деловито-чопорным тоном начал он. – Ты, вот с Верой встречаешься… А она вообще как? Случайно не бесплодная? Ты не выяснял?

Отец явно застал меня врасплох. Может быть, именно поэтому я ответил первое, что пришло в голову:

– Я не знаю, пап. Если она окажется бесплодной, я буду только рад.
– Ни ффиг-га себе! – выразительно и раскатисто сказал отец.

Видимо мой ответ произвёл на отца какое–то особенное впечатление. Мне даже показалось, что он немного протрезвел. Его руки упёрлись в бока, и сдвинутые брови мгновенно придали деловитому интересу лёгкую сердитость. И тут между нами разгорелась Дискуссия. С большой буквы “Д”.

– Ну-ка, ну-ка, – обеспокоился отец. – Ну-ка, объясни почему?
– Ну, потому что... потому что у меня нет естественного желания иметь детей.
– То есть как это?!?
– Ну, вот так и есть. Если мы могли бы с ней прожить всю жизнь для себя, без детей, меня бы это абсолютно устроило.
– Да-а-а... – протянул он, не скрывая ошеломлённого изумления. Изумление исходило из того, что в жизни взращенного им чада что-то безвозвратно упущено.
– Так, хорошо. А она? И она тоже не хочет ребёнка?
– Нет, она вроде бы хочет.
– И как же вы собираетесь поступать?
– Да вообще-то, мы это так подробно не обсуждали.
– Ну, как? Вы же как-то планировали своё будущее?
– Нет, не планировали. Мы просто живём и стараемся решать проблемы по мере их возникновения.
– А она знает о том, что тебе всё равно?

Я на несколько секунд ушёл в раздумья. Мне уже скоро должно было исполниться пятнадцать, и я не мог понять чрезмерного интереса отца к таким подробностям моей личной жизни. Казалось, что он грубо и песпардонно "шарил" у нас с Верой в постели. Но в состоянии опьянения ему это не казалось бестактным – он спрашивал с таким видом, как-будто интересовался, что его сынок проходит по математике.

Я чувствовал, что вожжи диалога находятся в моих руках: я мог сразу жёстко отрезать все вопросы, сказав, что это не его дело, и мы как-нибудь сами разберёмся. С другой стороны я не хотел быть с ним жесток. В конце концов, раз уж в обществе повелось считать, что родители – это СВЯТОЕ, как определение, не требующее доказательств, то мне остаётся учитывать сие и держать своё несогласие с данной формулировкой при себе. В противном случае я буду обречён на вечные осуждения за нигилизм. В моём искреннем взгляде отец выглядел не святым, а скорее несчастным, и я понимал, что не могу ему помочь. Я решил через "не хочу" соблюдать политкорректность.

– Вера знает, – ответил я. – Мы как-то говорили об этом. Она всё-таки женщина и я не хочу проявлять сухой эгоизм. Если она предложит завести ребёнка...

Мне ужасно не нравилось слово "завести", потому что вместо маленького пупсика, мне представлялась мускулистая овчарка с преданным взглядом. Но делать нечего: говорить "сделать" или “забабахать” слишком пошло, а “зачать” как–то вычурно по научному. Других же слов на ум не приходило. Да и отцу, наверное, так будет понятней.

– Если она предложит завести ребёнка, – повторил я, – я отнесусь к её желанию с пониманием и не стану с ней спорить. Она женщина – ей тяжелее подавить инстинкт.
– Так-тааак – протянул отец. – А неужели тебе самому не хочется, чтобы твой сын продолжил твой род?..
– Сто раз думал об этом, – перебил его я. – Но только не нашёл ответа на вопрос "зачем".
– Мда-а...– снова протянул он. – Ну... ты знаешь... очень даже хорошо, что ты мне это честно сказал. – Я хоть теперь буду знать твоё мнение, – сказал он уходя из комнаты.
– Да всегда пожалуйста. Заходи ещё, – съехидничал я ему в спину, не удержавшись.

Интересный вопрос: почему, когда надлежит пересечься точкам зрения из разных поколений, мнения не сходятся? Не бывает так, чтобы каждое поколение было по–своему право. Ведь здравый смысл вроде как один: он либо есть, либо его нет. Всё остальное – предрассудки, эгоизм и гордыня – всё это подлежит разоблачению. Когда две противоположные позиции разными путями стремятся к достижению одной цели, коей является доброта и всеобщее благополучие, то совершенно точно, одна из них выбрала более длинный и трудный путь. Как определить какая именно?

Несложно представить метафору с преферансом: когда в игру вступают новые игроки и вносят свои правила, это выводит из себя старых игроков. И их можно понять. Система мировидения, образованная сформировавшимися точками зрения, придаёт старым игрокам ощущение правоты во всех ситуациях. Вероятно, старые игроки считают свои правила "классическими". Но этого не скажешь о жизни. Жизнь – это конечно тоже игра, но она посложней преферанса.

Так я сидел и размышлял еще минут пять, как вдруг в дверь опять раздалась нервная легкая дробь. Отец вошёл, быстро прожёвывая пищу и поспешил поделиться со мной новыми мыслями:

– Нет, Володя… Давай-ка, в принципе, с тобой определимся… Нет, это ж надо!.. вот так вот живёшь-живёшь… растишь отпрысков… а они тебе потом отчебучивают… – кидал он беспорядочные фразы, глядя в потолок. Его язык не успевал за потоком рефлексий. Отец был убеждённым атеистом, но бегающие по потолку глаза, очевидно, выискивали там мудрую сущность, которой хотелось пожаловаться на непослушного сына. Он продолжил:

– У вас с Верой серьёзно?
– Вполне.
– Не подумай, что я тебя подгоняю – ты ещё молод. Просто мне не по душе твоё отношение, а потому нужно знать – могу ли я рассчитывать на то, что у меня в будущем будут внуки?
– Прости, здесь я не могу тебе ничего обещать... – спокойно ответил я.
– Нда-а. Ни фига себе! Ну.., конечно же.., я может чего-то не понимаю – может понятия меняются и сейчас у молодых не считается модным заводить детей…
– Я не знаю, у кого там чего считается модным. Я отвечаю за себя.
– А, ну понятно. В общем, ты растёшь самым настоящим эгоистом. Мда-а... – отец принял позу Наполеона и уставился на меня. – А тебе не кажется, что ты лишаешь мать единственной радости? Ты знаешь, что ей на старости лет хочется понянчить внуков?
– Во-первых, маме лучше было бы самой мне об этом сказать. А во-вторых, я-то тут причём? Ну, если уж ей нас с Сашей не хватает, можно всегда усыновить ещё одного ребёнка.
– Вот это да-а-а... Ну, ты точно, самый настоящий эгоист. Я ВОСПИТАЛ ЭГОИСТА! Значит, насрать тебе на родителей, да?
– Я этого не говорил.
– Х!.. Тк!.. Тык получается, что насрать! – давился он от возмущения.

– ...
– Мы тебя рожали, воспитывали ... А ты...
– Слушай папа! А тебе не кажется, что ты сейчас просто на меня давишь?
– Я на тебя не давлю-ю! – возмущённо протянул он и помотал головой. – Я считаю, что мы с мамой тебя рожали, заботились о тебе, воспитывали... и ты…я считаю… должен как-то нас отблагодарить за это!
– Должен? А где доказательства моих обязательств?
– Какие ещё доказательства?
– Покажи мне наш договор.
– Какой договор-то? Ты не болен ли?
– Документик с моей подписью, в котором написано, что я ДОЛЖЕН обеспечить вас потомством за то, что вы меня воспроизведёте на свет, позволите жить и воспитаете.
– О! О! О! Документ ему! Вот ты как, значит, заговорил? То есть, теперь чёрт с вами – подыхайте?
– Нет. Этих слов я не произносил. Ты меня спрашивал – хочу ли я жить, перед тем, как зачать меня?
– Да-а… Ну я смотрю, сынок, ты вырос самым настоящим эгоистом!
– Яблоко от яблони...
– А ты знаешь, что я на тебя могу в жалобу подать? Знаешь?
– Подавай.
– Нет, я просто хочу тебе сказать, чтобы ты вообще знал законы! Ты ж небось думаешь, что ты умный очень!
– Ну и что за законы? – устало спросил я.
– А то, что ты алименты нам должен платить!
– Я?
– Да, ты!
– Господи, за что?
– Да нет, ну конечно я не собираюсь на тебя ходатайство... просто хотел объяснить тебе, что есть такой закон. И не такой уж ты и свободный, мол, не должен ты нам ничего!
– Так что за закон?
– Ну, понятное дело – я даже этим и заниматься не стану!
– Больно уж ты категорично заявил насчёт суда, папенька. Наверное? придётся объясниться.
– Вот видишь!? Ты же законов не знаешь! А по закону мы можем подать на тебя в жалобу, чтобы ты выплачивал нам алименты по причине нашей нетрудоспособности.
– Слушай. Если вопросы касаются денег, давай разговаривать насчёт денег. Разберёмся. Какая тут связь с внуками?? С какой радости Вера должна вынашивать ребёнка и мучаться в родах ради маминой прихоти? Никого она вам рожать не должна. Так и запиши.
– Извини, дружок, – возразил отец. – Я всю жизнь честно трудился. Я детей вырастил. Я имею права рассчитывать на то, что у меня будут какое–то потомство.

* * *

Я захотел попить чаю, поднялся с места и пошёл на кухню. Возбуждённый отец пошёл за мной. Сама тема разговора убивала во мне желание её развивать, и я попытался свести разговор на нет, чтобы не обострять противоречий.

– Пап. На этом я предлагаю закрыть тему и не обсуждать детали моей личной жизни, – процедил я. – Всё, что касается меня, касается только меня. Точка.
– Нетушки, сынок. Раз уж я начал, значит я добьюсь от тебя определённости.

Несмотря на оторопь от его бестактного поведения, я с восхищением наблюдал за ним. Он был прекрасен! Воистину, ГРОМОВЕРЖЕЦ! Он выглядел, как изваяние какого-нибудь завоевателя. Но только эту скульптуру я бы назвал "Человек, решающий проблемы". Весь его вид будто бы говорил: "Я не боюсь проблем! Проблем не нужно бояться – их нужно решать. Контроль над всем. Быка за рога! Не уступлю! Докажу! Буду биться до победного конца! Добьюсь!

– Да ладно, пап! На кой они тебе, внуки эти? – начал я в бутафорно-дружеском тоне. – Ты со мной-то много нянчился? Да и с чего ты взял, что я маме доверю воспитание своего ребёнка?
– Да кто ж лучше неё воспитает твоих внуков? Разве тебе самому не приятно, чтобы они с бабушкой сидели?
– Мда уж… – тихонько промычал я, раздумывая, что ответить. Пока я думал, разгорячённое водочкой "святое" снова напомнило о своём присутствии:
– Давай-ка чётко определяться: будут у меня внуки или нет. Потому что я тоже тогда уже буду себе прикидывать, на что мне рассчитывать. Пока у меня ещё возраст подходящий, я, может, ещё одного сына заделаю. Посмышлёней тебя

Отец подходил к деликатному вопросу, касавшемуся только нас с Верочкой, моей любимой девушкой, как к обычной жизненной проблеме, которую нужно решать. Радикально и срочно. Почему-то в моих глазах "отважный борец с жизненными проблемами" никак не уживался с "любящим меня отцом". И всё же, наверное, отец меня любил. Какой-то своей, одному ему понятной любовью. Я пытался внушить себе, что это мой отец, который желает мне добра и что он не злой, а скорее жалкий, но у меня не получалось по-настоящему поверить в это. Обычно на такие случаи у меня был запасён приём: я пристально смотрел на человека и говорил про себя добрым внутренним голосом: "Он живой и тёплый. Он дышит. Внутри его течёт кровь и бьётся маленькое сердце". Если даже это не помогало, я говорил себе: "Скоро это сердце остановится, и он умрёт. Нужно быть с ним мягким. Ведь если не я, то кто?.." После такого аутотренинга у меня начинало сосать под ложечкой и на злость сил уже не хватало.

– Я работал, я трудился!.. Строил наш дом! Добивался всего, детей растил. А тут на тебе!.. Бох ты мо-ой!... Вот ведь жизнь как оборачивается… Нда… – не унимался он.

Меня так и подмывало поинтересоваться: а почему я-то в пролёте остаюсь? Из его слов следовало, что всё достигнутое им минует меня и достанется моим детям, которых еще нет даже в проекте. Эту логику я никак не мог понять. И всё же, я не стал уточнять – мне не хотелось в пятый раз за вечер услышать от него, что я эгоист.

– Не нужно лукавить, пап. Ты трудился прежде всего для себя. И у нас не было с тобой договорённости, дескать, папа, ты работай, а я тебе за это внучиков подарю.
– Да что значит не было разговора?.. Ты пойми, Володя!... Я всего лишь хочу, чтобы после меня было поколение... и я...
– Посмотри на меня и Сашу. Оно уже есть. Тебя что, сильно удручает, что на мне кончится династия Ульяновых? – с нескрываемой издёвкой в голосе спросил я.
– Ну а как же? Я жизнь прожил! Двоих вырастил! А ты думаешь только о себе!
– Да нет. Не только о себе. Я ещё думаю, что воспитывать детей это не так просто, как может показаться. Это очень сложно – вырастить по-настоящему хорошего человека. Фактически я обрекаю себя и Веру на пожизненную ответственность за то, какой человек выйдет в люди. Возможно, я просто чуть-чуть посерьёзней тебя отношусь к этому явлению.
– Ну конечно! – насмешливо сказал он, всплеснув руками. – Ты наверное о нас с мамой думаешь, что мы просто... вот... захотелось им ребёночка.., взяли они, там... на сеновале по–пьяни... того…
– Нет, я так не думаю.
– Ну, не суть... Я просто хочу от тебя услышать, будут у меня внуки или нет. Если нет, значит я уже буду пересматривать свои дела, планировать... в общем рассмотрю соответствующие нюансы... – В таком случае я тоже хочу услышать: зачем тебе это нужно?
– Что нужно?
– Почему ты считаешь, что люди обязательно должны размножаться?
– Ой, Володь... Опять ты сейчас начнёшь свои заумные философские рассуждения... Я не знаю, может быть ты с попами спутался… Вот они тебя и накрутили, что детей рожать – это плохо...

К попам я относился почти так же как и он и никогда не признавал церковь за институт, способствующий правильному усвоению религии. Отец продолжал засыпать меня доказательствами своего зашоренного восприятия. Наверное, нелегко жить с такими штампами. Хочется, чтобы жизнь под твои понятия прогибалась, да только не всегда выходит.

– Я не собираюсь ничего разводить. Просто мне кажется, что твоя точка зрения ошибочна, и я пытаюсь тебе это объяснить.
– Ну, хорошо. И в чём же я по-твоему ошибаюсь? – изобразил он интерес, затаив в душе насмешку.
– С чего ты взял, что обязательно нужно оставлять после себя поколение? Откуда такие догмы?
– Ну, как это, откуда? Ты же знаешь: по жизни всегда было нормой: посадил дерево, построил дом, воспитал сына...
– А тебе не кажется, что ты просто заучил это как попка и просто следуешь алгоритму? Расскажи мне ещё про то, что будет кому стакан воды подать…
– Нет, не кажется. Я согласен с этим и считаю, что так правильно! Каждый человек должен оставлять после себя в жизни след. Это НОРМАЛЬНО. Если человек нормальный, он хочет после себя чего-нибудь оставить. А в старости уже становится ясно, что жизнь скоро кончится, и в ней должен был быть какой-то смысл.
– И что же, в детях ты видишь кульминацию смысла жизни?
– Нет, ну не только в них конечно. Просто это нормальное желание – оставлять потомство после себя. А твои дети ещё детей оставят. Так род и продолжается.
– А если человеку всё равно, останется после него что-то или нет?
– Это пустой человек.

Вот так я и узнал свой диагноз. Пустой. Я интересовался различными религиозными учениями и знал, что в буддизме есть школа “Дзен”, проповедующая пустотную природу всего сущего. Возможно, отец подразумевал, что раз я не желаю продолжения себя, то моя сущность пустотна. С точки зрения дзен-буддистских концепций о пустоте, отец был абсолютно прав. И ведь действительно, какой смысл пустоте хотеть что-либо оставлять после себя, если кроме неё самой больше ничего нет? Так вот нелепо и объяснил я себе смысл отцовских слов. Похоже, всё–таки я недооценивал его образованности. Но и обращаться к нему за разъяснениями я не стал. Чтобы не злить. Отец продолжал:

– Молодость, Володенька, она всегда всё отрицала. Во все времена. Дух противоборства и бунтарства – знаем мы это, – в школе по естествознанию проходили.
– Подобные вещи можно и про старость сказать: например, чем старше, тем более закостенелое мышление. Больше принципов во взглядах.
– Согласен. Старость – это естественный консерватизм.
– А вот я думаю, что если человек наделён гибким умом, он не делит взгляды на молодые и старые. Он переоценивает происходящее и старается трезво размышлять – нужно ли ему потомство на самом деле или просто “возраст подошёл”, по статусу, дескать, положено.
– А ты знаешь, между прочим, что это Ислам говорит?
– Что?
– Если человек посадил дерево, построил дом, воспитал сына, значит он, как мужчина себя реализовал.
– Интересно, что там Ислам думает по поводу равенства женщин и мужчин… А впрочем, и так ясно. Не ясно только, зачем нужно себя реализовывать, как мужчина?
– Я просто считаю, что после себя вообще нужно что–то оставить. А то так будешь всю жизнь только ради унитаза стараться и ничего не добьёшься.
– Ну и кому, извини, нужен этот путь рваной, но самодовольной задницы? Кому список достижений-то предъявлять будешь? Перед соседом по пьяни похвастаешь или на стенку повесишь?
– Не дерзи мне, Владимир! Так всегда было. Всегда! Люди так жили, трудились… Добивались высот… Это жизненный опыт.
– Люди и ошибались во многом. Ты уверен, что не ошибаешься в своих нынешних суждениях?
– Я тоже по молодости многое отрицал. Но я говорю про благодарность старшему поколению. Если тебе дали жизнь, то ты должен как-то отблагодарить родителей – продолжить род.
– Всё это замечательно. Вот только ты во время зачатия забыл меня спросить: готов ли я к трудностям? Хочу ли учиться, хочу ли обеспечивать себя жильём, хочу ли жить в одной хате с непонимающим тебя отцом? Хочу ли я вкусить жизнь со всеми её прелестями?
– Я выполнил свой долг перед своими родителями – поставил тебя на ноги. А дальше уж как-нибудь сам. Все пробивают себе дорогу самостоятельно.
– А вот мне, представь себе, не хочется пробивать дорогу. Вот такой вот я лентяй. Хотелось бы, чтоб всё с неба само падало. Но я знаю, что так не бывает и поэтому вынужден пробиваться.
– Ой, Володь! – зевнул отец. – Знаешь, тут можно долго философствовать, что там, да как... Ты ещё слишком молод, и тебе не переубедить меня – я всё равно опытней.
– А толку что от опыта? Можно прожить всю жизнь и не научиться понимать людей с другой точкой зрения. Можно ненавидеть, а можно сострадать. Разумный человек учится всю жизнь и опыт, папа, характеристика вовсе не количественная, а качественная.
– Владимир, я прожил жизнь. В чём ты хочешь меня переубедить? В том, что ты умней меня?
– Жизнь прожил? Тебе сколько сейчас лет? Пятьдесят четыре?
– Да.
– Ну, вот и представь: к примеру, десять ближайших лет ты будешь думать, что тебя не переубедить. А когда проживёшь, оглянешься назад и увидишь, что ЦЕЛЫХ ДЕСЯТЬ ЛЕТ, понимаешь? Целых десять лет ты жил и думал, что тебя переубеждать бесполезно. И за этот срок ты даже ни разу не удосужился подумать – а вдруг ты в чём-то не прав? А вдруг понятия твои устарели?
– Да что мне проверять? Я уже всё давно проверил... Эх, Вовка-Вовка! Опыт не теряется. А классика не устаревает.
– Неужто тебя не заботит, что ты можешь совершать одни и те же ошибки до самой смерти? Как воспитать хорошее поколение, если не адаптировать свой взгляд согласно времени?
– А меня современные взгляды не особо волнуют, – уверенно выдал отец.
– То есть как? Ты вообще, сам-то хорошо понимаешь, что сказал? Тебя не волнует, с какими установками и отношением к жизни твой ребёнок будет жить в своём времени?
– Нет, не волнует! Я уважаю и преподаю те ценности, которые будут актуальны всегда. Каждый мужчина должен выполнить свой долг: продолжить род и обеспечить детям безбедную жизнь, чтобы они мелочь не клянчили, как беспризорники. А остальное – это уже их трудности. Я, как отец, своё дело сделал.
– Ну, что ж... ясно. Я подумаю, пап. Спокойной ночи.

Отец ушёл. Я любил спорить. И к спору, как к самому явлению, я никогда не относился с негативом. Спор – это хорошая интеллектуальная встряска. Присущий процессу азарт создаёт атмосферу занятного соревнования, где сталкиваются две разные позиции. И даже не важно, если оба упрямятся. Не важно, если оппоненты остаются при своих мнениях. Важно, что после спора обязательно следует период полезных размышлений. Он обычно длится несколько дней. Зная это, я всегда спорил с удовольствием. Ведь шаткие позиции, могут поменяться, а правильные могут укрепиться. Но в данном случае отец настаивал, что переубеждать его бесполезно. Спорить имеет смысл с тем, кто слушает не только себя. И чем больше я дискутировал с отцом на тему жизненных стандартов, тем больше чувствовал, что долблюсь в глухую стену…

* * *

5 апреля 1885 года.
Недавно видел сцену на улице. Полуторагодовалый малыш играл во дворике. А сзади другой, - видно, что помладше, – подбежал и толкнул. То упал навзничь и лежит - не знает что делать. А на лице одно немое удивление, будто сказать хочет: "Мама! Что это было? А что мне делать теперь?" Ну, мама подбежала, подняла, отряхнула. Дальше наблюдаю. Смотрю, второй – ну точно задира. Ведь совсем шпунтик маленький, только ходить научился, а уже как индюк. И опять, бочком, бочком – исподтишка подбежит на кривых и ручонками толкает. Тот, что постарше опять: бряк на землю, на спине лежит и на небо смотрит. А сам чуть не плачет. Такое личико жалобное – "за что, мол? Стою, играю, никому зла не делаю, а мне вдруг больно... "

Вот, откуда? Откуда в годовалом ребёнке берётся это агрессивное дерьмо? Что он в жизни-то своей видел? От чего страдал? Титьку ещё сосёт поди, пелёнки ему меняют, ласкают, целуют, кормят, души не чают. Откуда эта жажда доминирования? Воспитания-то ещё никакого нет, а уже, дескать, я здесь самый сильный. “Генетика” – ответят мне дарвинисты. На родословную всё свалите? А на кой тогда плодить себе подобных, коли сами ещё ни черта не поняли.., коли себя ещё добром не смирили?..

Стало быть, если человек "генетически добрый" родится, значит его всё равно злу надо обучить. Драться науськивать, от задир защищаться, ненависть к нападающему внушать. А когда научится и повзрослеет, так его опять заново добру учить надо – сострадание к заблудшим пробуждать, гнев смирять, гуманизм воспитывать. И всё это, чтобы его не затоптали за его беззащитную доброту. Всё это, чтобы он выжил в нашем удивительном мире, полном весенней любви, улыбок и радости.

* * *

3 мая1885 года.
Нет, товарищи присяжные. Воспитание детей – это деградация. Я знаю, где небо и птички; я знаю, где листики и солнышко. Пусть говорят, что повторение – мать учения, но у меня нет времени проходить с ребёнком эту нудятину заново. А по сему размножение – это не мой путь. Определённо не мой. Другие пойдут по граблям, а мы пойдём другим путём.

* * *

15 мая 1885 года.
У нас произошёл разговор с Сашей. Саша всегда был моей бессменной поддержкой, он был будто создан, чтобы понимать меня. Я знаю, что это эгоистично думать, что кто-то существует ради твоих благ, но Саша был для меня чем-то другим. Саша был мне больше чем брат. Он галантно постучался и вошёл:

– Добрый вечер, Володя.
– Привет, Саша.
– Не помешал?
– Нет, конечно, заходи.
– Отец на тебя всё жалуется.
– По поводу внуков что-ли?
– Ага. Как выпьет, так и мечется – всё никак успокоиться не может.
– Я и не знаю, что мне делать. Трудно иметь дело с человеком, который не умеет находить компромиссов. Который мыслит штампами... который думает, что нужно других переделывать под себя, ломая об колено. А сам прогибаться ни под кого не желает.
– Нда... Я вижу, ты это болезненно переживаешь. Запало, видать, глубоко...
– А как иначе? Ведь отец он мне, а не мужик с базара.
– Тогда и отнесись к нему как к отцу – с уважением.
– А за что уважать? Уважение заслужить нужно.
– За то, что отец. За то, что не бросил, а воспитал. За то, что дал образование.
– Я уважаю его за всё это. Но я не могу уважать точку зрения, с которой не согласен. Он не может переосмыслить понятий, которые ему внушили.
– Уходить тебе надо, брат. Не сейчас, а вскоре. Я так думаю... Только когда дети обретают независимость, то и отношение родителей к ним меняется.
– Значит у меня нет шансов объяснить папику, что я в жизни буду сам сусам?
– Полагаю, что нет... Ты для него будешь сусам, когда сам станешь папиком и будешь жить отдельно с женой и детьми. А так... Пока что ты, живущий с ним, да и я – несмышлёные сынишки... Мы из разных поколений – у них понятия о семье иные. У молодости всегда есть то, что сложно понять старшим, а у старости есть ценности, неприемлемые молодыми. Это явление бессмертно.
– Да, но он же учитель! Как можно работать с молодёжью и не перенимать от них обновляющиеся взгляды на жизнь? Как можно не желать вдаваться в новизну?.. Он же столько книг перечитал – ходячий энциклопедический справочник.
– Количеству своих знаний любой человек обязан только чугунному заду – усидчивости то есть. А качеству – головой. Ведь совсем другое дело, как эти знания укладываются в его уме. Можно перечитать все книги, но так и не разобраться в важных вещах и умереть начитанным дундуком.
– Стало быть, ты согласен со мной, что папа не способен заглянуть за пределы навязанных ему ценностей?
– Именно. К сожалению, он шествует по кругу собственных заблуждений.
– Я вот думаю… А может быть эта неспособность обусловлена кармически?
– Что?
– Неспособность человека мыслить гибко или находить общий язык с разными поколениями?
– Не знаю, как тебе ответить... Не очень-то мне верится в закон кармы...
– Вот уж не знал. По-твоему в причинах и следствиях нет закономерности?
– Смотря в каких следствиях и каких причинах. Закон кармы – это логическая гипотеза.
– Не затруднит ли тебя объясниться?
– Пойми: в этот закон просто удобно верить. Так проще уравновешивать весы событий; так проще верить в справедливость. А на самом-то деле, вся эта справедливость выдумана, как некий идеал. Но вера в неё спасает мир от беспорядка и войн; от эгоизма и тирании.
– Ты клонишь к тому, что закон причин и следствий – бездоказательная теорема?
– Ага... Что-то вроде...
– И всё-таки я тебя не пойму. А кто же управляет всем этим?
– Никто этим не управляет. События, если приглядеться, хаотичны и их возникновение бессвязно. Дело в том, что люди, по своей природе, склонны трактовать жизненный уклад на свой манер. Представь, что было бы, если б не было религиозных заповедей и представлений о всеобщей человеческой морали... Полнейший бардак и безнравственность. Причём бардак, это ещё очень мягко сказано. Явления мародёрства это наглядно показывают: нет законов и ответственности – люди тут же дичают.
– Ну и кто же, по-твоему, придумал этот закон кармы?
– Сформулировал его Будда, но не это важно. Важно, что он придуман ради сохранения мира на земле. Без закона и вообще каких-либо правил люди не способны взаимодействовать, потому что мы изначально эгоистичны по своей природе. Если мы не боимся возмездия, то мы склонны перетягивать одеяло на себя и поплёвывать на интересы остальных. А так есть вера в некий закон справедливости, сулящий взбучку за ослушание и пряник за примерное поведение. Как можно сдерживать себя, если не опасаешься последствий?
– Да, но ведь эти последствия происходят! Иначе как ты можешь объяснить рождение ребёнка-инвалида, который всю жизнь мучается от рождения до смерти? Чем он это заслужил? Закон кармы – единственное более-менее рациональное объяснение такому феномену. Это означает, что человеку волею случайных обстоятельств удалось уйти от возмездия в прошлой жизни. Но оно его настигло в следующей.
– Совершенно верно – это рабочая логическая гипотеза. Но она недоказуема. Она хороша для успокоения родителей инвалида, которых ждёт подобная обуза; она хороша для всех им сочувствующих. Практически же доказать мы это никак не можем. В сущности, мы опять приходим к вере: видя то, что кто-то рождается инвалидом, мы приучаем себя верить в то, что нужно вершить только добрые дела, иначе тебя ждёт жестокое “а–та–та” от жизни. Таким образом, мы упорядочиваем события и дисциплинируем себя. Да и тем, кому всю жизнь плохо, не так обидно. Они верят, что страдают заслужено, за какие-то свои былые проступки.
– Ты, стало быть, ставишь под сомнение самые основные постулаты религиозных учений, которые живут и здравствуют более двух тысяч лет?
– Да, ставлю. И дело тут не в сроках… Ты сам посуди – эти постулаты были придуманы человеком, а другими подхвачены и усложнены. Я не говорю, что это ошибка, но говорить о каком-то законе, управляемом высшими силами – пускаться в мракобесие. Просто у нас, у людей, есть чётко работающие психо-функции: "возмездие" и "чувство вины". Будда Шакьямуни, который постулировал этот "закон кармы", очень хорошо разбирался в людях и отлично знал о работе этих психо-механизмов. Если бы он в них не разобрался, он бы не смог предложить решение, доступное всем желающим. А теперь представь на секунду, что люди – это не люди, а биороботы и убери эту функцию. Попросту сотри из памяти или вынь плату "возмездие" из головы.
– И что тогда?
– А то, что без этой функции ты никогда не будешь помышлять о возмездии для того, кто причинил тебе зло. Ты просто не сможешь. Представь: украли у тебя кошелёк, жену изнасиловали, дочь на улице избили, дом сожгли... а тебе мстить не хочется. Ты не думаешь, что обидчику воздастся. Ты вообще не знаешь что такое воздаяние. Представил?
– Ну, представил.
– Вот тебе и доказательство того, что такая психо-функция у людей всё же присутствует. А ведь именно на этом механизме и держится закон кармы. А также представления о рае, как награде за благие заслуги и аде, как неминуемом наказании за проступки.
– Ты намекаешь, что необязательно воздастся каждому, кто причиняет зло?
– Я не намекаю. Просто пойми – так оно и есть, что вовсе необязательно. Останется твой обидчик живёхонек-здоровёхонек и умрёт своей смертью. А может и не останется – этого никто не знает. Похоронят с почестями и отпоют ещё. Однако, заметь, как только "обидчику" достаётся, все тут же потирают ладоши и говорят "поделом", мол, "бог шельму метит", или "закон кармы сработал" или "справедливость восторжествовала". Это обыкновенное человеческое злорадство, суть – производная работы функции "возмездие".
– Значит, нет никакой кармической закономерности?
– Нет, Володя. Никакой закономерности нет. Ты конечно за жизнь можешь, к примеру, два раза украсть кошелёк и два раза сломать себе руку; также можешь десять раз нахамить кому-то, а тебя десять раз подведут близкие друзья. Но между этими событиями нет никакого математического равенства. Это не торговля на рынке – мы же не знаем, что эквивалентно чему, ибо нет шкалы для такого измерения. Отрицательные и положительные события всё равно случаются с каждым по ходу жизни. Они будут случаться хаотично и бессвязно между собой. Но, притягивая их к некоему закону, обуславливающему их связь, мы всего лишь дисциплинируем себя. Так удобнее и благоразумнее верить в то, что зло наказуемо, а добро поощряемо. Потому что вера в справедливость успокаивает нас. А главное – дисциплинирует. Дис-цип-ли-ни-ру-ет. Все эти предположения о глобальной справедливости – это ещё далеко не доказательства вселенского закона.
– Прости, Саш. Мне нужно поразмыслить над твоими словами.
– Конечно, Володя. Спокойной тебе ночи.
– Спокойной ночи, Саша.

* * *

20 июня 1885 года.
Кажется, я понял Сашку. Действительно – и плохие и хорошие события происходят в жизни каждого человека. И действительно отследить их математический баланс невозможно. Практически невозможно уследить связь между ними даже в рамках одной жизни, не говоря о континууме цепи перевоплощений... Людская беспомощность перед смертоносной стихией или случайным несчастьем только усиливает эту веру. Таким образом, вера в баланс событий, передаваемая из уст в уста, перешла в закон.

Любопытно! Буддизм отрицает бога, но приучает верующего видеть во всем кармические закономерности, которые управляются каким-то высшим трансцендентным модусом. Но это... не одно ли и то же с разными названиями?.. Ведь это... такой же бог, как и в христианстве, завуалированный более логичной терминологией! Значит, идея у религий общая: приучить людей мыслить одинаково – во избежание раздоров и достигнуть единого порядка. А когда все люди мыслят одинаково, ими легче управлять! Из этого следует, что только тому, кто лучше всех разбирается в политике, религии и психологии под силу манипулировать общественным мнением.

* * *

27 января 1886 года Умер отец. Этот событие навсегда останется траурным пятном в моей памяти. Признаюсь, я был резок с ним и не всегда ценил его доброты ко мне. Я относился к смерти, как к естественному процессу и готовил себя к тому, что все мои старшие родственники однажды умрут. Умру однажды и я. Всё преходяще. В любом случае, смерть родителей не должна ослаблять наших намерений; она не должна разрушать намеченных нами планов. “Идти вперёд с оптимизмом” – вот что хотел от меня отец. И я буду идти вперёд. Отец говорил: не натыкаясь на препятствия, мы не развиваемся. Теперь мне некому дарить потомство – отца больше нет, а мне это не нужно. Ребёнок – это не то препятствие, которое будет развивать меня правильно.

* * *

21 мая 1887 года
Они повесили Сашку. Пусть довольствуются своей мелкой победкой – они не знают, когда моя холодная месть подкрадётся к ним. Александр поспешил, но я не повторю его ошибки. Нужно уметь отличать мимолётное от вечного. Мимолётное – это необузданная злость, блажь позёрства, мусор воспоминаний, оглядка на других, смерть очередного "Я". А вечное – это усердие и трудолюбие. Вечное – это терпеливое постижение дисциплины, которая помогает каждому найти истинного себя. Хватит сопливых рассуждений, пора переходить к действиям. Логика – это единственный способ обработки информации. Люди соглашаются только с тем, что логично. Кто освоил логику, тот может управлять людьми. И наилучший метод интеграции логики в социум – материалистическая диалектика. Я создам и подарю миру новую, более совершенную религию. Но сначала я опровергну все эти детские сказки о загробных мирах и душе.

* * *
* *
*

Сильно упился я в тот вечер – забыться мне хотелось, горесть из души выдворить. Никогда не можешь знать, что творится внутри семьи – ты видишь только одёжку, по которой и судишь. И лишь тогда, когда один из жителей избушки начнёт выносить сор, твой взгляд на общий уклад может разительно поменяться. Невдомёк мне было понять, о чём толковали братья Ульяновы. Понял только – о чём-то важном; о великом чём-то. Понял ещё, что общий настрой какой-то паршивый… и выводы… выводы их не добрые, а будто гаденькие какие-то. Но усвоить суть мне было не по зубам... не уложилось оно… ибо идеи те далеко выходили за пределы моего понимания. И не только понимания, но и интересов. Что деревенскому мужику до религий?.. Что ему до философии?.. У него другие заботы: ему выживать надобно, семью кормить. А философство – лекарство для больных или десерт для сытых.

* * *

– А с дневником что ты сделал? – спросил я.
– Сжёг, конечно, – ответил Амёбиус. – Ужели в сельсовет такое снести?
– Занятная история. А сам что думаешь по поводу домыслов Александра? Спорное мнение, однако.
– Думаю, прав он. Вера она и есть вера. Никто ничем не управляет – мы сами всё за уши притягиваем, наивно думая, что справедливость вершится. И ведь верно он подметил: не всегда мы думаем, что обидчику воздалось адекватно по его заслугам. Иной раз, поддавшись эгоизму, помышляем, что легко отделался. А себя напротив жалеем – мним, что за наш путь многотрудный нам большее положено.
– И всё же верить наверное лучше... Ведь нам свойственно избегать плохого и стремиться к хорошему.
– Ясное дело лучше. Лучше для себя же в первую очередь.
– Ну допустим. Если нет Бога, то кто в нас заложил все эти угрызения совести и мысли о возмездии?
– Традиции воспитания. Наш мозг чист от рождения. Но, развиваясь, люди сами дошли до понимания того, что правильно открывать в себе совесть и сожалеть об ошибках. Иисус из Назарета и пророк Моисей поняли это в частности. И Сиддхартха Шакьямуни это тоже понял. На этой базе и были сформулированы несколько идеализированных философских моделей для самовоспитания.

* * *

– И что дальше было с тобой? Где ж ты ошивался до 1950 года?


ГЛАВА 5. ВТОРОЙ РАССКАЗ АМЁБИУСА.

После событий 1905-1907 годов наша семья начала голодать. Тогда голодали многие, подпитывая свой ум голыми надеждами на светлое будущее. В стране царило время смут, мятежей и восстаний – я чувствовал, как до меня доходят слова Александра Ульянова. Аристократическая система всё чаще терпела удары народовластия, а вместе с ней и медленно увядали последние зачатки хотя бы какой-то культурной нравственности. Народ, не знающий кто им руководит, постепенно дичал, и Россия медленно превращалась в большие джунгли.

В то время Ильич уже вовсю строчил свои книги - они были совсем о другом. Но те жестокие аксиомы, сформулированные юными братьями на уничтоженных мной листках, уложились у меня в голове только через несколько лет. Будто по дьявольскому волшебству они воплощались прямо на глазах в грозную, неопровержимую реальность. Люди, в своём большинстве, не умеют мирно взаимодействовать, когда нет строгих законов. Люди не могут возлюбить ближнего, когда им нечего терять и нечего бояться. Людям сложно блюсти доброту в поступках, если они сомневаются, что зло наказуемо.

Ещё недавно я думал, что здоровому человеку религия не нужна. Казалось бы – любви и доброте к людям; умению прощать и довольствоваться малым; душевной простоте и терпимости может научить родная мама. Но стоит возникнуть хаосу у власти и атмосфере безнаказанности, здоровые тут же заболевают, а хвалёная человеческая мораль испаряется как спирт. Видя это, я начал понимать благородный смысл религий.

* * *

Это случилось в позднем марте, в 1911 году, когда мы кочевали от деревни к деревне в поисках пищи. Морозным утром мы пробирались с женой и двумя детьми по лесу. Моих двух сыновей убили в стачках с царской охранкой и бог послал нам с Ленуськой ещё двоих. Снег уже частично сошёл, и в лесу стояла промозглая весенняя сырость. Завернутые в драное тряпьё, мы брели медленно, слабо цепляясь обмороженными руками за стволы деревьев. В полуобморочном состоянии мы были похожи на маньяков, у которых одна цель – идти вперёд и добраться до пищи. Наши пустые желудки уже который день пожирали сами себя, пронизывая тело насквозь невыносимыми резями.

Впереди мутно маячили домишки, но вдруг что-то хрустнуло неподалёку от нас, где-то справа, и мы увидели... бегущего к нам медведя. От местных я слышал, что медведи, пробуждаясь от спячки, выходят на охоту только в апреле, когда потеплеет, и зимой в лесу можно опасаться только волчих стай. Теперь, на своём примере я убедился, что в жизни слишком много необъяснимых случайностей – она не всегда играет с нами по правилам, которые придумываем для неё мы. У меня не было ничего, чтобы защититься, и я быстро смекнул, что кому-то из нас сейчас придётся погибнуть. Медведь взревел и решительно бросился к нам. Мы переглянулись с женой, и я как-будто прочитал в её слезящихся, переполненных ужасом глазах, немое отчаянное согласие... Размышлять было некогда, я поднял двухлетнего Сёмушку и, что было сил, бросил медведю.

Сёмка лишь удивлённо посмотрёл на меня и даже не успел заплакать. Он только пронзительно пискнул, когда зверь повалил его лапой на талый снег. Мы убегали, но я не выдержал и посмотрел назад. Снег вокруг Сёмки уже покраснел, и я увидел как огромная бурая бестия перегрызает малютке горло. Я не видел лица своего сынишки, но увидел только его ручонки и маленькие ножки в валенках… Он обхватил ручками нос голодного животного. Но эти маленькие ножки… эти крошечные дрыгающиеся ножки сына глубоко врезались в мою память. Будто лапки пойманного кузнечика, они быстро-быстро молотили по снегу. Вскоре Сёмушка взбрыкнул ногами, они перестали двигаться и мальчик затих. Толстая пелена слёз тут же застлала мои глаза, и я уже было отвернулся, чтобы уходить. Но, отворачиваясь, я увидел, что медведь оторвался от Семки, поднял свою голову, оскалился и... неожиданно устремился к нам. Видимо, он был так голоден, что не хотел упустить более крупную добычу.

Но кто же погибнет следующий? Валюшка? Ведь ей только недавно стукнуло четыре... Мы с Ленуськой ещё были способны воспроизвести на свет потомство, но я подумал, что больше не допущу таких жертв. Как потом жить, до самой смерти оправдывая эту непростительную трусость?.. Я поплёлся навстречу зверю и даже не стал сопротивляться – у меня попросту не осталось на это сил. Медведь поднялся на задние лапы, полоснул меня лапой по лицу и тут же выцарапал оба глаза. Я опешил и завыл от резчайшей боли, мгновенно парализовавшей меня с головы до ног. Будто сотни острых иголок грубо вонзились в мои глазницы – я катался по снегу, беспомощно захлёбывался в крике и лупил ногами во все стороны. Откуда-то издалека я услышал душераздирающий визг жены.

Через несколько секунд меня обдало тёплым вонючим смрадом дыхания и зверь стиснул пасть на моём лице. Я окончательно утратил дух и заревел, не в силах стерпеть адскую боль. Слепой, полуживой царь природы лежал поверженным, а голодная природа торжествовала победу. Медведь обгладывал моё лицо своими мощными клыками, как некогда, в далёком детстве, я обгладывал початок варёной кукурузы. В какой-то миг мне пришло в голову, что даже хорошо, что я не могу видеть творящуюся надо мной жуть. Это была невообразимо ужасная смерть. Теряя сознание, я успел подумать, что хуже обычной смерти в страхе может быть только смерть в безумной панике. Но волею судеб именно такая смерть стала моей участью. Хищник превратил мою голову в кровавое месиво костей, кожи и мяса – он драл когтями голову, шею, горло, грудь. Окоченелые руки инстинктивно вцепились в его уши мёртвой хваткой – это была последняя борьба проигравшего. Звуки рычания причудливо искажались, цветные вспышки, искрящиеся у меня в мозгу, плавно меркли. Немного погодя, чувства покинули меня и, в течение нескольких секунд, я угас безвозвратно.

Живя, я никогда не задумывался о том, что должно произойти со мной за пределами смерти. Но на своём опыте понял, что я каким-то удивительным образом продолжался. У меня не было ничего, за что я мог бы ухватиться. И в то же время я ощущал, что со мной по-прежнему что-то происходит, ибо привычный ход моих мыслей никуда не исчез.

* * *

Я родился в нищете, жил в тяжком труде и умер в муках. Это ли есть справедливость? Этот ли путь и финал были мне предначертаны небом?.. Такую ли смерть заслужил маленький Сёмушка?.. Боль покинула меня, хотя доселе непонятным, каким-то новым для себя чувством я ощущал, как зверь пожирает моё тело. И не только ощущал, но и видел! Я будто бы не мог покинуть место; будто бы неведомая сила заставляла меня любоваться на эту страшную кровавую драму. Медведь уже разодрал когтями мой тонкий зипунок и остервенело вгрызался в живот моего худощавого трупа. Нетерпеливо порыкивая, он потрошил мои внутренности и с отвратительным хрустом сломал рёбро. Закрыв глаза от удовольствия, голодная бестия жадно пофыркивала и вырывала мясо из моего разодранного живота. Кровь ручьями струилась с его мохнатой морды, но я только надеялся, что хищник насладится мной и лежащим неподалёку Сёмушкой. Я очень надеялся, что он оставит жить жену с Валюшкой.
саундтрек к фрагменту
Где ты, о боже, печально взирающий с неба?.. Ты ли предрекал такой исход моей жизни?.. Ещё недавно я был живым; ещё недавно во мне теплились надежды, а теперь я – уже не я, а изуродованный кусок мяса, которые ты бросил на съеденье дикому чудищу. Меня и похоронить-то некому.., авось вороны мясо доклюют... авось волки падаль подчистят. Я жаждал ответа на вопросы и внезапно понял, что вся моя жизнь была прожита в страхе. Всю жизнь я боялся, что у меня отберут то, что я ценю. Я боялся боли, боялся заболеть смертельной болезнью; я боялся, что обо мне плохо подумают; я боялся остаться одиноким и несчастным.

Страх! Теперь я смотрел ему в глаза. Нелепая эмоция, за пределы которой я не в силах был выйти, пока жил. Страх – это ключ к большинству неразгаданных тайн и безответных вопросов. Страх – это корень древа, жаждущего бороться за жизнь. Наверное, всё же мир гармоничен, ибо горе приходит на смену радости, а потом наоборот – радость сменяет горе. Они сменяются, как времена года, и мы не способны уравнивать их значимость на свой лад. Колесо жизни... Я уже не мог ассоциировать себя с печником, погибшим в лесу, ибо сознание моё представляло набор мыслей. Они вели себя непредсказуемо – то мгновенно рассеивались в бесформенную пыль… то заново собирались в какую-то форму… то опять распадались... И никакая сила, никакое желание сконцентрироваться не могло подчинить себе этот хаотичный поток бессвязных метаморфоз.

* * *

Нечто "оно", которое когда-то было кем–то, блуждало по беспространственным и вневременным измерениям, которые некому и нечем было запомнить. Сколько это продолжалось, оценить было некому, равно как и не было никакого мерила для подобных оценок. И вдруг из ниоткуда вновь возник мутный образ "Я".

* * *

"Я" вновь почувствовало, что могу ощущать и думать. "Я" увидело Его и Её, и сквозь меня прошёл бурлящий поток позитивных волн. Моё внимание тут же было приковано к Нему. Его движения были столь прекрасны и легки, а энергетика отдавала столь притягательной страстью, что любой, видящий это, захотел бы стать Его партнёром. Они изящно расходились и сходились, как огромная волна сталкивается со скалой. И не было более изумительного зрелища, чем их азартная игра. Он казался владыкой, которому под силу подчинить себе всё – перед величием его шарма невозможно было устоять. Они устремлялись друг к другу; они купались друг в друге, наслаждались тёплотой и ласками. Он нырял в Неё, а Она выныривала из Него, они смешивались и плескалась в океане счастья. Они восторгались близостью! В них кипела жизнь; они вкушали друг друга, полные сил и чувственности! Это была чистая, ослепляющая, всепоглощающая любовь двух существ!

саундтрек к фрагменту
По их движениям было видно, что игра подходит к финалу: они напряглись, на мгновение сжались как две пружины и... тотчас взорвались тучей разноцветных брызг! Эти брызги рассеялись радужной пыльцой и мгновенно собрались обратно в струю, извергнувшуюся в мощнейшем вулкане эмоций! Их общее “Я” вибрировало, сливалось воедино и миллиарды раз выворачивалось наизнанку! Оно ниспадало, устремлялось ввысь, принимая всё новые и новые неповторимые формы. В своём слиянии оно было самодостаточным, как идеальная материя. Оно неслось сквозь множество миров; распускалось бутонами великолепных цветов, взрывалось ослепительными солнцами. Так выглядела гармония совершенства! К ней нельзя было добавить, от неё нельзя было убавить. Я бы любовалась на эту красоту вечно и неотрывно, но тут же какая-то сила грубо скомкала меня и засосала в тёмную сферу.

Вновь, окунувшись во мрак безвременного бытия, я долго спала, питалась энергией, приходящей в меня извне. Я просто существовала, ощущая абсолютный комфорт и блаженство, которое не ощущала никогда. Покой продолжался неизвестно сколько, а потом окружающее меня пространство начало шевелиться и выталкивать меня из полюбившегося мне дома. Оно долго-долго проталкивало меня сквозь слизь, по мрачному пульсирующему тоннелю, как пасту из тюбика. Влажный тоннель сдавливал мой хрупкий череп, и я чувствовала какую-то обузу, которая мешает мне вырваться наружу. Я боялась. Я то и дело застревала в этой бесконечной, жуткой трубе и страдала от беспомощности, вновь ощущая страх и полную отрешённость. Набравшись сил, гонимая страхом одиночества, я вновь боролась и двигалась вперёд. В конце концов, мой мучительный путь завершился, я перестала чувствовать боль и достигла свободы. Новый мир ошеломил меня ужасом холода, насилием шума и агрессией света.

Тогда шёл 1912 год, но я узнала об этом немного позже. Родилась я в Германии, в семье Браун. А назвали меня Евой.

* * *

В семье было три девочки, и по возрасту я была средненькой. Мне повезло, поскольку я получала заботу от старшей сестры – Ильзы и, позже, получила возможность ухаживать за младшенькой – Гретель. Заботясь о ней, мне всё больше и больше хотелось стать мамой. Отец Фриц обожал нас и был озабочен нашим воспитанием. Он сыздетства внушал нам любовь к Богу, проповедуя католицизм. В священном единении с Богом, на его взгляд, был основной смысл человеческой жизни. Атмосфера набожности в нашей семье стала привычным порядком, и традиции католического христианства вошли в наш повседневный обиход.

Однажды, когда мне было шесть годиков, я отдыхала в небольшом посёлке, что под Дрезденом. Был очередной знойный июльский денёк и я, проснувшись утром, наскоро позавтракала булкой с творогом и собралась бежать на речку с Ильзой. Но тут нас позвал дедушка и показал на стену дома, в котором мы жили. Оказывается, он нашёл утром огромного чёрного жука и приколол его булавкой к стене. Жук был очень красивый – его крылышки выглядели на солнце как чешуйка, которая переливалась разными цветами. Все его восемь лапок и два усика были расположены по строгой симметрии – он, как будто он застыл в такой правильной позе экспоната. Мы с Ильзой несколько минут заворожено любовались на него, а потом побежали на реку – играть с местными мальчишками.

Через пару недель я увидела в нашем саду ещё одного такого жука. Он был огромный – целых шесть сантиметров шесть в длину! Я решила показать его маленькой Гретель и помчалась в дом за булавкой. Дурной пример дедушки оказался заразителен: я заново отыскала жука на земле и, недолго думая, проколола его булавкой насквозь. Жук так жалобно запищал, что я по-настоящему испугалась, уронила его на землю и даже отпрыгнула в изумлении. Он барахтался и громко ПИЩАЛ! Жук беспорядочно болтал своими лапками, пытаясь закинуть их за крылья, будто он хочет вытащить из спины булавку. Очень хорошо помню, как сильно я пожалела о своём поступке…

Мне захотелось ему помочь и вытащить булавку, но я осеклась, поняв, что жук всё равно умрёт, и мне не хотелось заново причинять ему боль. Я стояла и неотрывно наблюдала за его мучениями; я представляла толстый металлический стержень, который неожиданно втыкают мне в спину и горько плакала. Я уже не могла ему помочь. Я всхлипывала, просила у него прощения, прекрасно понимая, что он меня не слышит. Несколько минут я смотрела, как его лапки двигаются всё медленнее и медленнее, а потом он умер на моих глазах. Я похоронила жука в садике и с тех пор навсегда зареклась причинять боль живым существам. Ни дедушке, ни Ильзе, ни Гретель я об этом ничего не рассказала.

* * *

Позже, повзрослев, я перечитала много интересных книг, делала закладки, выписывала цитаты, изучала историю и постепенно почувствовала, как надо мной довлеет необоримое желание стать матерью – желание дать жизнь человеку. Со странной регулярностью я начала видеть один и тот же сон: в нём огромный медведь пожирал маленького ребёнка. Ребёнок болтал ножками и пищал точь-в-точь как тот жук, которого я заколола в детстве. Просыпаясь от кошмара, я долго плакала, на мои крики сбегалась вся семья, но я не могла избавиться от этой навязчивой фантазии. Отец водил меня к врачам, молился за меня Богу, но сон, как неумолимая страшная сказка, с неизменным постоянством возвращался и напоминал о себе. Бурое чудище.., клыкастая пасть.., маленький ребёнок.., жалобный писк.., болтающиеся ножки.... чувство беспомощности… Я не смогла справиться со стрессом и, в тайне ото всех, начала пить на ночь барбитураты.

Психиатры участливо беседовали со мной и пытались натолкнуть меня на самостоятельное понимание беспокоящей меня внутренней неразрешённости. Они считали, что накопленная энергия не находит адекватного выхода. Сама же я подозревала, что меня тяготит чувство вины к кому-то, может быть даже к тому самому жуку, но я никак не могла опознать верный источник. Я не могла понять связь с медведем и ребёнком. Врачи же списывали это на повышенную утомлённость от моих занятий спортом. В одну из ночей, внезапно поняв то, что сны больше не уйдут, я погрузилась в самую длительную депрессию своей жизни. В ней я окончательно открыла сильнейшее желание родить ребёнка. В ней я осознала, что семья – это самая большая жизненная ценность для меня. И только в создании семьи, я увидела свою законную миссию.

Рождение человека… Какое же это великое чудо, какой сложный природный процесс! Я очень этого хочу, но я не знаю смогу ли… Нет-нет! Дело вовсе не в средствах. Я совсем не уверена, созрела ли я духовно для такого важного предприятия. Ведь многие не осознают, как это важно: выпустить в общество хорошего человека, а не выплюнуть озлобленного выродка. На что будет обречён мой малыш?.. Каким будет его путь: тернистым, скользким, ошибочным, мудрым? Каким будет он: угрюмым или жизнерадостным? Будет ли он любить людей?.. Вырастет ли этот человек мягким, заботливым, терпеливым, понимающим? И разве не я буду в ответе за его точку зрения? Не я ли, как воспитатель, буду в ответе за ошибки в его суждениях?

* * *

– Евреи всегда считали себя избранной нацией. Они думают, что они первооткрыватели священных истин. От этого-то у них высокомерие в крови и булькает. Истребив их дотла, я смог бы уровнять мировую ментальность. У меня, Ева, патологическая неприязнь к высокомерию. Понимаешь? Мы, люди, все из одного места мы вышли; мы, люди, в один мир и уйдём. По какому праву другой, равный тебе человек, считает себя лучше тебя? Почему евреи возомнили из себя особенных? Откуда эта наигранная кичливость и демонстрация превосходства?
– Что?.. Ты хочешь сказать, что это всё из-за религии?
– Можно сказать, что из-за неё.
– Как ты мог обмануть столько верящих тебе людей? Твоих верных соплеменников…
– Стаду коров всё равно, сколько букашек они затопчут, пока дойдут до пастбища. А неудовлетворённому человеку всё равно, на ком срывать злобу.
– Так ты воспользовался людьми ради своих целей?!
– Ева. Пойми простую вещь... Человеческая неудовлетворённость – великая сила в руках умельца. Ей можно распоряжаться как угодно, когда ты знаешь, где именно взять её под уздцы. – Ади, но это... это жестоко... Ты даже не представляешь, как это жестоко…
– А жизнь вообще жестокая штука. И выживает в ней наиболее жестокий. Ты читала Джека Лондона "Морской Волк?"
– Нет, не читала.
– А зря. Его герой – волк Ларсен считал, что жизнь человека, в своей изначальной природе – свинство. Пока ты живёшь – ты алчная свинья, которая любит только себя и заботится только о своих нуждах. Свинья карабкается наверх, взбираясь по трупам других, более слабых, но точно таких же свиней; с точно такими же свинскими намерениями. Я полностью разделяю эту точку зрения. Поэтому, видя свинство в умах евреев, я хотел уничтожить это своим свинством. Потому что моё свинство сильней! И я бы победил, если бы свинство славян не одолело меня численностью.
– Боже... Ты болен, Ади. Но я... я не понимаю, как тебе удалось убедить столько людей в своих искажённых взглядах?
– Я не болен, моя милая фрау. Я как раз один из немногих здравомыслящих людей планеты. Просто я как никто лучше разбираюсь в психологии, религии и политике. А кто освоил эти три дисциплины, может манипулировать мнением огромной толпы. Не владеешь хотя бы одной из дисциплин, произойдёт утечка, в результате которой сформируется оппозиция. И эта оппозиция разрушит твои планы. Таков суровый закон харизмы.

Я тут же поняла, что Ади был самым настоящим параноиком и попыталась пустить нить беседы в иное русло.

– Но Иисус... Иисус Христос! Ведь он был евреем. Он нёс людям добро, он проповедовал благие истины...
– Иисус, согласно писанию, провёл в пустыне сорок дней. А что он там делал, никто не знает. Судя по диктату, который несёт в себе христианство, видно, что Иисус подвергся мощным играм своего эго и не смог преодолеть этот барьер.
– И ты захотел вытеснить диктат другим диктатом? Столько людей погибло за тебя... Ты бы мог стать преподавателем любой из дисциплин, но ты выбрал путь вождя фашистов...
– Люди погибли из-за своего невежества. А я выбрал свой путь. Я хотел, чтобы люди смотрели на мир правильно. Однако, ты сама подумай: чтобы оспорить ошибочный взгляд, никто воевать не пойдёт. А чтобы улучшить свою жизнь, отняв у других силой их богатство, это запросто. Вспомни революцию Ленина. Чистейшее свинство, построенное на зависти класса угнетаемого к классу господствующему.
– Так какой же взгляд ты хотел подарить людям взамен?
– Единственная правильная политическая система, при которой гарантирован полный порядок – это диктатура. Люди, в своей массе, не умеют ладить, когда им нечего бояться. Люди не умеют любить ближнего, если их ненависть не наказуема! Людям сложно блюсти доброту, если они не верят, что за зло воздаётся. Но только я бы наказывал не Богом, а строжайшими санкциями. В моём государстве был бы жёсткий закон, а не призрачные прототипы кнута и пряника в виде ада и рая.
– Ты бы не отнял у верующих Бога. Адолф, это непосильная задача. В послании к евреям в главе одиннадцатой сказано: "Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом". Никакой закон, кроме священных писаний, не может побороть человеческий страх перед смертью. Ты о душе подумал?
– Я бы открыл им глаза. Я бы избавил людей от невежественных предрассудков о душе. И прежде всего я бы показал им иллюзорность костылей, на которые они опираются! Ведь осознав глупость христианства, люди смогли бы прыгнуть за пределы страха перед Богом. Страх перед Богом – вот на чём базируется всё христианство! Разве это приятно – осознавать, что чего-то боишься, не имея возможности побороть свой страх?
– Ах, Ади, Ади... Если бы ты знал, насколько ты заблуждаешься... Христианство построено на любви к Богу, а не на страхе. Невозможно любить того, кого боишься! И сам термин "богобоязнь" исходит из ошибочного восприятия Бога, как сущности, поскольку Бог, по Новому завету, не совершает никаких злодеяний. Людям нужна религия, как пристанище для мечущейся души. В христианстве страх не перед Богом, а перед адом. Ибо ад – обещанное следствие для каждого, не признающего Бога в качестве поводыря. Во многих других вероисповеданиях страх перед адом тоже присутствует, дабы верующие не проявляли излишнюю самонадеянность...
– Да как можно любить Бога, если непонятно кто это или что это? И за что любить? Уже за одно наличие ада, который якобы создан тем же Творцом?! Тут стоит задуматься всерьёз: а не мазохизм ли такая любовь?.. Нет, любимая! Обычный животный страх, наряду с наивной верой в непорочность зачатия Иисуса и верой в чудеса исцелений. Вот три кирпичика, на которых стоит христианство. Убери этот хрупкий фундамент и всё здание рухнет...
– Насчёт исцелений и зачатия, может быть ты и прав. Не знаю. Да вот только злонамеренные действия у Бога, как у субстанции, отсутствуют по определению. Бог – это непрошибаемая духовная защита верующего от мирского зла. Бог, в глазах христиан – существо, а точнее проекция идеальной мудрости и непобедимого добра. Проецировать эти понятия в субъективный образ, достаточно, чтобы возлюбить этот образ, благословляя им себя самого на добрые дела. Чтобы помочь себе избавиться от всего негативного. Сам посуди: не будь веры в ад, как логического противовеса рая, можно было бы грешить как угодно и необязательно молиться. Всё равно всё с рук сойдёт.
– Можно выдумать ещё одну структуру небесных и подземных уровней со своими владыками и слепо верить в эту белиберду. Тогда возникнет ещё одно христианство. В такой системе полно противоречий! Задай сложный вопрос "почему так, а не эдак", получишь ответ "на всё Божья воля". Это единственное, что могут отвечать глупые попы на неудобные вопросы. Если библейский Бог не совершает никаких злодеяний, то кто тогда уничтожил Содом и Гоморру со всеми своими "детьми божьими"? Хоть и грешными, но всё же созданными Им – Всезнающим и Вездесущим. Бог знал заранее, что его дети будут грешить и, тем не менее, впал в гнев, когда дети ослушались. Этого сумасшедшего Бога и боятся христиане. А на самом деле боятся проекций своих страхов и верят в несбыточные мечты о счастье.
– В христианстве много противоречий, но там есть и опыт, отражающий жизнь... Попы следуют Библии. Семь грехов не на пустом месте возникли, и почему они считаются "грехами", ни у кого вопросов не возникает. Вот в Бабу Ягу или в привидений – это детская вера, поэтому у здоровых людей она с возрастом сходит на нет. Если цепляться за религиозные постулаты человеческой, или так называемой "мирской" логикой, в попытках осмыслить всё, что изложено в священных писаниях, становится ясно: есть недоказуемые доктрины, в которые остаётся просто верить. Чтобы концы с концами сходились. Кроме того, кто сказал, что сказ про Содом и Гоморру – официально засвидетельствованный исторический факт? Кто сказал, что это не выдуманная человеком легенда, ради того, чтобы верующие считали похоть и гордыню наказуемыми грехами? Пойми, Ади! Бог наказывает только тем, что отрекается от отступников, сиречь – своих непослушных "детей". Но они могут вновь обрести всемогущего папу, если образумятся и уверуют. Я предлагаю не тратить время на анализ сказок.
– На что же ты предлагаешь списывать стихийные бедствия? На гнев божий?
– Да на что угодно: хоть на гнев божий, хоть на козни дьявола; хоть на волю Аллаха; хоть на кармические предпосылки. А можно и на неизученные природные катаклизмы. Пусть каждый выберет своё. Сила не в логике этих концепций, а в умении верующего обуздывать себя в желаниях.
– Да-да. Слышали мы всё это. Ты лучше вспомни времена Ленина. Когда он жёг церкви и рушил храмы. Если Христос, по Библии – хозяин церкви, где он был, когда его детей расстреливал человек с еврейскими корнями в роду? Небось, вино из воды делал? А может, в аду горел за свои крестовые походы?
– Вне сомнений, в тот момент Христос был в умах погибших. Если верующий буддист, к примеру, в последний момент будет просить убежища в Будде, соответственно искренне верующий христианин успеет подумать "спаси меня, Господи". Очевидно, что ни Христос, ни Будда, ни Аллах не умеют делать фокусы, чтобы предотвращать землетрясения или политический диктат. Только евреи здесь всё равно не причём.
– Ещё как причём, деточка. Ещё как причём! Эти трусы боятся даже обсуждать Бога, не понимая, что их вера поощряется западным миром. Духовная жизнь на западе пришла бы к краху, если бы кто-нибудь поставил под сомнение наличие Бога на небе. Вот увидишь, придёт время и сметливые американцы даже на деньгах начнут рисовать изображения Бога или напишут какую-нибудь вдохновляющую потребителя молитву. Я бы на их месте так и сделал. Так вот, по-моему лучше, чтобы все мыслили одинаково умно или одинаково глупо, чем мир будет поделён на умников и глупцов. Рано или поздно одни пойдут против других.
– Подожди… мыслили одинаково... мыслить одинаково... Ты мне раньше говорил об этом?
– Нет, с тобой я это обсуждаю в первый раз.
– Такое чувство... чувство, будто я уже слышала эту фразу. А может быть... читала... там ещё рядом окно было...
– Дежа вю?..
– Да.., да... может быть... а о чём мы говорили?..
– Всё о том же. О том, что христианство – дурман для наивных.
– Ты несправедлив Адолф. Если объяснять себе христианскую веру проявлением наивности, то они выступают весьма недалёкими людьми. А это не так. Любой служитель религиозного культа придерживается библейской догматики и трактатов, которые действительно сводят духовный поиск к тупиковому тезису "пути господни неисповедимы". Но это нежелание копать глубже – свободный выбор верующего человека. Если христианин добр к окружающим, умерен в желаниях, спокоен в суждениях, удовлетворён по жизни и умеет прощать, мне он гораздо ближе. Пусть он боится своих собственных страхов и любит небесную иллюзию... Он всё равно лучше, чем злобный тиран, надменность и гордыня которого мешает ему уважать веру других людей. Вот тебе простой аргумент: учению Христа последовали многие; его заповеди разделяют и соблюдают спустя две тысячи лет. Это более убедительный показатель, чем твои фантазии об искушениях эго, которым он якобы не смог противостоять.
– Ты по фактам смотри, по фактам последствий – к чему это привело. Когда церковь ещё в средние века стала мощным орудием власти в руках ушлых людей, она уже перестала следовать своему назначению. А сегодня, когда попы отпускают грехи убийцам, а люди, видят что убийство во имя "защиты веры" может быть оправдано, они всегда рады обрушить свою ненависть на иноверцев. Это было и будет! А власть будет тихонько потирать ладоши и решать свои амбициозные цели. Оглянись по сторонам: западный мир, на сегодняшний день – это и есть апофеоз христианства. Как исламские лидеры открыто решают свои политические вопросы под религиозной эгидой, так и христианская церковь всем навязывает своего Бога в качестве главного творца. Попробуй, осмелься опровергнуть "мудрый" приказ, исходящий с небес – повиснешь на виселице или получишь пулю в лоб. А ведь это как раз то, во что превратили мир последователи Христа. Те самые евреи, которые впоследствии отнеслись отнюдь не с кротостью и состраданием к заблудшим овцам. Те самые умники-евреи, которые научились обходить свои же заповеди, греша и каясь потом. А затем снова греша...
– Если пытаться судить об Учении и учителе только по его ленивым и хитрым ученикам, нашедшим обходные тропки, это только выдаст необъективность подхода. В конец концов, Библию писал не Христос. Я уверена, что его слова были также просты и ёмки, как слова других святых из разных религий. Раз кто-то воюет и прикрывает свои действия Богом, значит эти люди нарушают то, чем учил их Иисус. А Иисус проповедовал любовь к ближнему. Может, пользуясь фактами крестовых походов, давай обвиним Христа во всех остальных войнах, которые он затеял своим учением? Есть полно послушных и смиренных последователей, а ты акцентируешь внимание на только "иудах", чтобы принизить мудрость христианства. Это обнажает твоё желание видеть не всю картину целиком, а только те детали, которые подтверждают правильность твоей идеологии.
– Ты меня или не хочешь понять или не можешь. В христианстве всегда есть на кого всё перевалить свои грешки и лень. "Бог дал – Бог взял". "Так Богу угодно". Вот! Вот корень, который лишает человека самостоятельности мышления и превращает его в ленивого зомби. Даже тот мир, в котором люди верили в разных богов, но при этом жили в согласии, постепенно превратился в мир с религиозной диктатурой. Если Христос, призывавший учеников любить, а не воевать, решил преподнести себя в образе Сына Божьего, но не предвидел, что люди начнут хитрить и пользоваться этим, значит он просто был не так дальновиден. А стало быть он был обычный человек, ошибающийся в своей святой самоидентификации.
– В христианстве, Адолф, действительно удобно переваливать ответственность на иллюзию всепрощающего Бога и продолжать грешить. Но и Буддизм также не отторгает убийц – Дхарма Будды создана для всех. И в Исламе есть жестокие обряды жертвоприношения ради поклонения Аллаху. И Тибетская книга мёртвых предполагает возможность освобождения для каждого умершего, независимо от того, какую жизнь он вёл. Корень проблемы в другом: анализируемая тобой путаница возникает из-за смешения канонов католической церкви и протестантства в один котёл. Протестантская церковь строго придерживается канонов Библии, в которой никогда ничего не говорилось про индульгенцию. И никогда в Библии не было обещаний попасть в рай любому, кто грешит, но лишь бы только молился. А католицизм – это лже-христианство. В нём от Учения Христа – один только Бог, да и то... не Бог, а Римский Папа...
– Ты это пробовала сказать своему отцу – католику?
– Нет, Ади. Я никогда ни с кем не спорила. Ни с отцом, ни с тобой. У меня в жизни была иная миссия...
– Какая же?..
– Я говорила тебе. Я мечтала, чтобы у нас была семья... Дети – это то, ради чего стоит жить.
– Ева, со мной планировать такую миссию было ошибочным. А теперь до краха нашей империи остались считанные дни.
– И что же нам теперь делать?..
– Мы должны посмотреть правде в глаза. Нам больше нечего делать в этой жизни.
– Но ведь ты сильный... как же ты можешь умереть, так и не воплотив свою идею?..
– Я сделал попытку. У меня не получилось. Теперь пришло время отойти на задний план – я уже дал приказание офицерам поджечь здание.
– Тебе не жаль покидать мир, так ничего и не добившись?
– Лао-Цзы говорил: “Чтоб долго жить, живи в ладу с собой. Чтоб вечно жить, войди в сердца людей”. Я и так войду в историю. Человечество обо мне будут вспоминать с трепетом.
– В тебе говорит не Лао-Цзы, а тщеславие злого гения. Я спрашивала тебя о другом… Тебе даже не претит, что никто не наследует после тебя ни твоей империи, ни твоих мыслей, ни твоей генетики?
– Генетику может быть... Я позаботился о том, чтобы после меня осталось несколько потомков.
– Каким же образом!?
– Я уже отдал свои клетки для искусственного оплодотворения.
– Отдал?? Но... кому?
– Это обычные женщины. Я лично изучал их дела. Они чистокровные немки, и они вырастят арийцев. С моими характером, пусть немного разбавленным.
– Но почему ты не... Почему же ты не захотел, чтобы я выносила твой плод?
– Ева... Умоляю тебя, не начинай. Ещё задолго до нашего брака я понял, что наши дети были бы обречены.
– Адолф! Ты же знаешь, как я хотела, чтобы у нас была семья...
– Прости Ева... Наши дети не выжили бы... Ты тоже знаешь, что я никогда не хотел быть семьянином и уж тем более папашей.
– Ади, я не буду тебя просить о многом. Позволь хотя бы... позволь мне умереть матерью!..
– Что я могу для тебя сделать?
– Я хочу тебя сейчас.
– Ты с ума сошла...
– Ну позволь же мне! Ади, не будь со мной жесток хотя бы перед смертью! Ади, я прошу тебя...
– Хорошо, но ты должна мне обещать, что ты примешь яд, – сказал Хитлер и достал пузырёк с цианистым калием.
– Обещаю. Но я не хочу такой яд. Я приму свой.
– Свой? Какой ещё свой? Ты ведь уже пыталась отравиться. Этот яд более надёжен.
– Я не хочу умирать в боли и панике. Умоляю тебя, оставь мне выбор смерти. Для меня важно умереть спокойно.
– Ева. Я должен быть уверен, что ты умрёшь. Я не допущу, чтобы ты выжила. Эти дегенераты славяне не будут издеваться над тобой.
– Я приму комбинацию хлоралгидрата и пентобартитала. Будь уверен, после такой смеси я уже не проснусь... Мой организм этого не выдержит.
– Тогда съешь их прямо сейчас. Чтобы я сам видел.

Я всегда носила с собой скляночки. Достав их, я выпила по двадцать таблеток из каждой. Мы смотрели друг другу в глаза, не в силах сдержать слёзы. Кажется, это был самый чувственный, самый волнующий момент наших отношений за все совместно прожитые годы. Через несколько минут у меня резко помутнело в глазах, и я почувствовала сокрушительный удар в голову изнутри. У меня подкосились ноги, но я нашла в себе силы удержаться и только прошептала:

– Прошу тебя! Скорее, любимый... У меня осталось мало времени...

Адолф бережно уложил меня на пол и раздел, затем разделся сам и прильнул к моим губам. Впервые он был так нежен со мною, словно всю жизнь подавлял этот громадный потенциал ласки. Первый раз в жизни я возразила ему и поспорила. Быть может я ошибалась в своих домыслах, но Ади вёл себя по-другому – теперь он как-будто чувствовал во мне иного человека... Казалось, что он относится ко мне с уважением или даже... с какой-то странной нерешительностью; теперь он словно стыдился своего доминирующего самовыражения. Грозный король рейха вдруг превратился в робкого мальчишку, который впервые дорвался до тела опытной женщины. Он выглядел застенчивым девственником, который чурается сделать одно неверное движение; он будто боялся, что женщина разочаруется и эта встреча станет последней.

В нашей предсмертной близости Хитлер был прост, как чистый лист бумаги, но я знала, что внутри он был чрезвычайно сложен как формула дежа вю, выраженная в нейрохимических компонентах. В нашей предсмертной близости Хитлер был прост, как чистый лист бумаги, но я знала, что внутри он был чрезвычайно сложен как формула дежа вю, выраженная в нейрохимических компонентах. Я открыла глаза, чтобы увидеть его лицо, но поняла, что я ... ослепла... Я уже больше не могла видеть... О, если бы я только могла передать это богатейшее разнообразие мира! Если бы я только могла рассказать о той удивительной волшебной стране, в какой живут слепые! Только они не могут видеть той ушлой скудности, что навязывает им реальность! Они способны жить в чудесных ярких снах, где божественные просторы космоса завораживают любого наблюдателя. Они живут в мирах красочных грёз, которыми можно управлять по-всякому – так как тебе захочется! Утрата зрения помогла мне раскрыть в себе новую вселенную, и её убранство восхитило меня своим великолепием! Так звучал мир, каким его слышат глухие… Я затаила дыхание и боялась прозреть вновь, ибо мне было страшно даже на секунду потерять такую потрясающую красоту!

Огромные тёплые цветы источали сладкий аромат, прорастали внутрь меня и разливались внутри опьяняющими звуками райской симфонии! Движения Ади были столь прекрасны и легки, а энергетика отдавала столь притягательной страстью, что любой, чувствующий это, захотел бы стать его партнёром. Мы изящно расходились и сходились, как огромная нарастающая волна сталкивается со скалой. И не было более изумительного чувства, чем наша любовь! Он казался владыкой, которому под силу подчинить себе всё – перед его величием невозможно было устоять. Мы устремлялись друг к другу; мы купались друг в друге, мы наслаждались ласками первого и последнего брачного соития. Он нырял в меня, а я выныривала из него, мы смешивались в наших излучениях эйфории и плескалась в этом ошеломительном счастье! Это был настоящий восторг! В нас кипела жизнь; мы вкушали друг друга, полные сил и чувственности! Наши умы были поглощены бездной чистой любви!

Мы подходили к финалу: наши тела напряглись, затем на мгновение сжались как две огромные пружины и... тотчас же взорвались тучей разноцветных брызг! Брызги рассеялись радужной пудрой и мгновенно собрались обратно в струю, извергающуюся в мощнейшем вулкане наших эмоций! Наше “Я” вибрировало, сливалось воедино и миллиарды раз выворачивалось наизнанку! Оно ниспадало, устремлялось ввысь, принимая всё новые и новые неповторимые формы. В своём слиянии мы были самодостаточны, как идеальная материя! Мы за секунду проносились сквозь множество миров! Мы распускались бутонами великолепных цветов! Искрились фейерверками! Мы взрывались кометами, оставляя за собой шлейфы обжигающих звёзд, и перерождались в них заново! Так выглядела гармония совершенства!

* * *
Адолф встал, застегнул на мне одежду и сказал:

– Прощай, Ева.
– п...о...ай... – едва слышно слетел с моих губ последний шёпот.

Я осталась лежать на полу. Теперь я знала, что я – мать. Теперь во мне теплилась жизнь! Какое это удивительное непередаваемое чувство – быть матерью! Каждой клеточкой тела я чувствовала, что я больше не одна - теперь мой малыш был со мной! Во мне ярко светило солнце, и каждый из его лучиков пронзал мою плоть изнутри, образуя вокруг меня тёплую ауру счастья.

Я услышала, как Ади тихо вышел за дверь, и через минуту оттуда раздался оглушительный выстрел. Великого фюрера больше не стало... Он остался устрашающим пятном ужаса в мировой истории и отцом нашего ребёнка в моей умирающей памяти. Моё тело осталось лежать на полу, и я начала проваливаться сквозь него. Я падала в невесомость, во мглу бесконечности. Пространство то неслось мимо меня с космической скоростью, то заворачивалось в узкую в спираль смерча, то душило склизкими холодными кольцами. А потом всё медленно проплывало, будто заостряя моё внимание на деталях. Я видела и чувствовала, как плывут мимо этажи, потолки, перекрытия, подвалы, земля, черви, гниющие останки людей, вязкая глина и жгучая магма. Затем вновь леденящий мрак пустоты выхватывал меня из одной среды и тут же бросал в свой головокружительный смерч. Я слабо сопротивлялась, пытаясь ухватиться за что-нибудь, и в тоже время понимала, что это бесполезно.

* * *

Небытиё мягко убаюкало меня, придавив мутной пеленой дремоты... я безвольно подчинилась...
...и перетекла в безбрежный океан Его Величества Вечного Сна ...

* * *

я так мечтала, чтобы люди жили в мире... я полюбила слепо и пред Богом я грешна... я верю искренне, открыто – в вере сила... я преданная самка, что боялась быть одна... член Сатаны елозил у меня в вагине... старуха-мать рыдала горько над письмом... она одна, сыночка больше нет – разорвало на мине... но Бог опять оставил без вниманья гибнущий Содом... Адолф, мой милый муж, хотел как лучше – получилось хуже... быть может в жизнях будущих мы встретимся с тобой... я буду видеть в снах твой стылый труп в кровавой луже... мы будем вместе вновь, мы обретём покой... я мать, я сберегу тобой заложенное семя... я так хотела быть вдвоём, воспитывать детей... увы, нам выпало незавидное бремя... в печальной жизни-сказке фею погубил злодей... твоё лицо найду я в толпах серых силуэтов... услышу тёплое дыханье, сердца стук... мы встретимся героями счастливого сюжета... и смерть уже не разлучит нас, верь мне, друг... бесстрашие пред неизведанным – мой путь вперёд... прочь комплексы и страхи – будь со мной что будет... я счастлива, я чувствую души своей оплот... луч радости и вечный свет любви к вам... люди!..

* * *

– Феноменальная у тебя память, братец... – изумлённо выдавил я.
– Мерси... – скромно ответил Амёбиус. – Думаю, изложенное лучше проясняет природу явления дежа вю...
– Право на жизнь у гипотезы определённо есть. Пусть она дополнит имеющиеся предположения. Есть только одна неувязочка...
– Какая?
– Если ты умер, или прости, умерла в 1945-м году, то где ты скитался ещё пять лет относительно мирского времени?
– В аду, брат. В аду. Все самоубийцы попадают в ад.
– Так, стало быть, ад всё-таки есть?
– Можешь в этом не сомневаться. Ад существует. Но это не подземная комната страха, как отображает его христианство, а всего лишь бесконечные формы особых состояний твоего ума. К твоему сведению, мозг с его сложной биохимией – единственное, с помощью чего мы можем упорядочивать воспринимаемое, опираясь на логику и отбраковывая так называемый абсурд. Когда мозг умирает, твоё "Я" беспомощно путается в воспоминаниях и вязнет всё глубже. Это и есть форма ада, куда уходят отравившиеся люди. Ты там будешь находиться до тех пор, пока не сконцентрируешься и не постигнешь смысл своего тамошнего пребывания; пока не поймёшь весь тамошний уклад.
– А постигаешь это с помощью логики?
– Нет. Ад потому и ад, что человеческая логика в нём отсутствует, как инструмент познания. Это постигаешь, абстрагируясь и открывая своё сердце вере. Открываясь искренне – без страха и тени сомнений.
– А если человек не религиозен?
– Нерелигиозных людей не бывает, друг мой. Даже атеисты и агностики внутри себя веруют в доброе и избегают злого. Даже они посматривают вокруг и верят в то, что зло наказуемо, а добро поощряемо. Они люди, а значит и у них есть "Я". "Я" себе зла не желает, а после смерти зачатки веры в нас усиливаются.
– Стало быть на эгоцентризме "Я" и держатся основополагающие постулаты религиозных учений?
– На нем, родимом, на нём. Идея веры проста донельзя: представь себе человека из твоего круга, мнению которого ты доверяешь. Вон он и говорит тебе, что после смерти есть два пути: ад, где тебя ждут страдания; и рай, где ты встретишь своё счастье. Дураку ясно, что никто не захочет страдать. Но смысл в том, что необходимо прикладывать усилия при жизни, чтобы после смерти не мучаться. Вот на этой вере и держится идея пути духовного роста – чтобы жить, над собой работать, делать добро и другим не мешать. А что после смерти ждёт конкретно тебя, никто тебе не расскажет. Да и нужна ли она тебе, эта ясность? Кто подтвердит, что после твоей смерти всё обстоит именно так, а не эдак? У каждого свои представления о загробном мире: один пойдёт на ощупь по тёмному тоннелю, простирая руки к свету своих робких надежд. Другой попадёт в комнату с дверьми – откроет с надписью "Рай", а за ней ещё комната с дверьми: "Душ", "Туалет", "Столовая" – так и будет блуждать до бесконечности. Третий тут же сгинет – сам сожрёт себя собственными страхами. А к четвёртому явится дед Михалыч, предложит обуть домашние тапочки и скажет: "Тссс... Не шуми". А потом смягчится и добавит шёпотом: "Проходь, касатик, у нас здесь уютно. Тебе к чаю-то чего: крендельков со сгущёнкой или баранок с маком?".

Не формы важны. Важно понять, что бытие – не отрезок. Оно не имеет ни постоянных форм, ни пределов, охватываемых нашим воображением.


ГЛАВА 6. НА ПРИЁМЕ У ПСИХИАТРА.

А потом Амёбиус – он же печник из девятнадцатого века, она же Ева Браун из двадцатого, отошёл по нужде и не вернулся. Я всё понял и даже не пошёл его искать. Учитель часто проделывал такой трюк, и я не стал сердиться – в конце концов у каждого из нас есть свои причуды. Я выглянул в окно и увидел, что на дворе давно стоит жаркий день – стрекозы носились наперегонки с бабочками, а цикады весело стрекотали свои сч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-читалочки. Наблюдая размеренно продолжающуюся жизнь, я думал о несовершенстве нашего интеллектуального ресурса.

Если бы наша память была способна воспроизвести хотя бы одно предыдущее воплощение, ужель мы вершили бы одни и те же глупости?.. Ужель буксовали бы в одной и той же грязи, из которой знаем как выбраться?.. Кто он, этот жестокий программист, начисто форматирующий нашу память после смерти?..

Я лёг на пол в позу зародыша, закрыл глаза, обхватил голову коленями и изо всех сил попытался вспомнить, кем я был в прошлой жизни. Так я пролежал битый час, но ничего не вспомнил, а лишь понял, что в моё тело предательски заползает кислотный отходняк. Я встал, съел грейпфрут и два инжира, чтобы восстановить утраченный серотониновый баланс. Противное чувство подавленности охватило меня при мысли, что завтра понедельник и что нужно опять плестись на работу – решать проблемы, взаимодействовать с людьми и вообще – изображать всяческое активное участие. Выражаясь риторически: сегодня ты был близок к пониманию устройства мира, а завтра тебе снова нужно выживать.

С другой стороны, если вдуматься, на кой нам знания об устройстве мира?.. Всё равно нам и самим нужно кушать, и семью кормить. А всё это философство – лекарство для больных или десерт для сытых.

* * *

Визит Амёбиуса окунул меня в бездну гнетущих раздумий. Пару месяцев я был сам не свой – в моей голове опять шла интеллектуальная борьба: огромный каток логики закатывал выступы маразма в ровный асфальт, а утюг рационализма спокойно разглаживал шипящие узлы противоречий. Затем логики становилось слишком много, и я звал на помощь аварийную бригаду абсурда. С ней я высмеивал нагромождение заумных концепций и всё начиналось заново. За неделю я потерял сон, аппетит и эрекцию, отчего не на шутку струхнул и отважился сходить к психоаналитику.

Психоаналитик испытующе смерил меня взглядом, обошёл кругом, недоверчиво покосился и спросил:

— Не взыщите за традиционную лапидарность, но таки на что жалуетесь?
— Жить стало совсем трудно.
— Понимаю... Нда-с... Ну, не беда. И не таких, так сказать, жеребцов объезжали.
— Будьте любезны, сделайте такое одолжение.
— Три вопроса. Для диагностики у меня к вам есть три вопроса. Отвечать "да" или "нет". Готовы?
— Рубите с плеча.
— Верите ли вы в то, что космос бесконечен?
— Да.
— Вы считаете себя человеком рациональным, опирающимся на здравые суждения?
— Хм! Однозначно да, – изумился я и проникся к врачу глубокой симпатией.
— Вы не станете утверждать, что Старик Хоттабыч – христианский прототип Аллаха?
— Конечно нет! Вы просто читаете мои мысли!!!
— Чудесно. Значит, мы найдём общий язык. Тогда ещё один вопрос... Допу...
— Это, простите, уже четвёртый. Мы так не договаривались.
— Это был тест на внимание. Вы успешно его прошли. Так, позволите осведомиться?
— Извольте-с.
— Допускаете ли вы то, что некоторыми процессами вселенной, трудно поддающимся логическому анализу, управляет иная, неизученная людьми энергия?
— Э-э... Наверное... То есть, как бы, да.., не совсем, чтобы нет... Пожалуй, всё-таки, что... почему бы и нет?.. Ну, а вы как думаете?..
— Определённей, товарищ пациент. Вопросы здесь задаёт врач. Соберитесь с мыслями.
— Да, – вздохнул я, спасовав. – Допускаю.

Дальше психоаналитик не стал церемониться и тут же предложил мне провести грань между понятиями "иллюзия" и "реальность". После недолгой полемики мы сошлись во мнениях, что иллюзия – это то, в чём сомневаешься и можешь сформулировать причину своих сомнений. А реальность – это некая незыблемая константа, нечто то, что ты весьма чётко осознаёшь.

Добившись от меня понимания сей разницы, терапевт вполне обстоятельно объяснил мне, что все мои гости – это нездоровое разнообразие моей интроекции; суть – иллюзорные формы моего многоликого "Я". Также, врач доходчиво убедил меня в том, что в основе моей болезни лежат завышенные требования к окружающему миру, что приводит к неминуемому разочарованию. И в результате, видя несоответствие своим ожиданиям, я склонен самостоятельно дорисовывать его до идеального.

Эта мысль мне показалась не лишённой здравого смысла, и после первой же консультации я буквально подсел на встречи с ним. Я бросил писать свои сюрреалистические опусы и до сих пор серьёзно лечусь от латентной шизофрении. Пока что безуспешно... Да и какой тут к чертям успех, если я знаю, что описанные мною рандеву с умершими происходили в чётко осознанной действительности?..

август-сентябрь 2007

В ОГЛАВЛЕНИЕ