"...This is a God given gift... I like to be destructive.
I like to destroy anybody's dream..."

(Photophob, с альбома Still Warm, трек №8 - "A God given gift")


Жил–был человек. Жил скромно: никого не осуждал, никому не досаждал, но попалась ему как–то в руки книга со стихами Лао–Цзы. Передознулся он ей шибко и стал неистовым человеколюбом. Начал ходить с друзьями на пацифистские демонстрации, мазать лицо гуашью и за мир в мире лозунги скандировать. И даже сны ему снились идеологического содержания. Он там с тесёмкой на лбу на лав–парадах с трибуны вещал что–то в духе: "Люди, любите друг друга! И тогда снизойдёт на вас благодать вселенская, ибо от любови искренней вашей да надлежит пожинать вам плоды ваших же стараний. А пожинаючи, да нехай упиваетесь вы довольствием всяческим". Но как–то раз он пошёл зимой на очередной пацифистский митинг и от холода сильно уклюкался джин–тоником.

Окосел пацифист нешуточно, попал в милицию и стал в отделении за жизнь откровенничать. Про то, что людям, и милиционерам в том числе, нужна только любовь и окромя неё ничего боле. И что, мол, если бы каждый милиционер любил и был любимым, то от этого бы на всей земле мера добра увеличилась. Но милиционеры почему–то не въехали в эту математическую схему и, подумав, что он над ними издевается, изрядно отметелили пацифиста за нарушение порядка. А пока он дрых в вытрезвителе, они из его карманов всякий штраф поизымали – чтобы гопникам ничего не досталось. Проснулся пацифист поутру и смотрит на себя в зеркало: денег нет, башка трещит, сушняк давит, хребет ломит, морда непрезентабельная. Почитал он Ницше с бодуна, подумал и понял, что жизнь, да и весь мир в целом – зло. А как понял, так больше не захотел быть человеколюбом и решил стать юродивым. Короче, переквалифицировался в мизантропы.

* * *

Кстати, если разобраться, то не любить людей гораздо проще, чем любить. Ведь, если ты гуманист, то для остальных ты – асоциальный тип. Для них ты либо монах, который от мирской суеты огораживается, чтоб всей грязи не видеть. Либо ты ханжа расчётливый и для тебя любовь – это бизнес. Либо ты просто блаженный дурачок, плохо разбирающийся в людях. В общем, ты для них кто угодно, но как человек ты явно ненормальный и разговаривать с тобой бестолку – хрен тебе чего объяснишь.

Зато, если ты ненавидишь или кого–то за что–то презираешь, то ты сразу свойский мужик и большинство признаёт тебя вменяемым. Потому что ты такой же искренний и прямолинейный, как все: то есть не умеешь праведную неприязнь сдерживать и правду жизни знаешь, как свои пять. А значит и беседу поддержишь; значит с тобой можно вместе каких-нибудь козлов от всей души попрезирать. Понял это пацифист, обозлился и решил наивных людей с горькой правдой поскорей ознакомить. Сидит себе, ховается в кустиках и высматривает, у кого рожа подурашливей или имидж погламурней.

Как завидит, так набежит, хвать его пятернёй за яйца и орёт: "А знаешь ли ты, ничтожество, что сегодня вечером ты можешь скопытиться, как крыса? Знаешь?!" Человек в испуге шарахаться, а он ему: "Не рыпайся, мудотряс! Правда как воздух: от неё башку в песок не спрячешь! Запомни, лживая тварь: ты рождён, чтобы пресмыкаться перед сильными, да хитрыми и эксплуатировать слабых да глупых! Таков закон нашей говняной жизни! И лишь разом подохнув, мы можем остановить вращение этого порочного круга в своём уме!". Орёт, а сам мошонку жертвы в кулаке сильнее сжимает и смотрит на него эдак по–Гамлетовски: демонически–испепеляющим взглядом.

Тут и барану ясно, что с такой харизмой на свободе долго не продержишься. Спасал мизантроп мир от наивности ровно два дня, а на третий его словили, навешали тумаков, накололи медикаментами и упаковали в дурку. Но мизантроп и там не угомонился: то санитаров за коки пожмакать рвался, то врачей обличал в несоответствии занимаемой должности. А Бог, тем временем, сверху на всё это взирал, позёвывал, а потом ему сие действо наскучило. Решил он облегчить мучения своего дитятки и сделал так, чтобы тот во время лоботомии скончался.

* * *

Попал мизантроп в адский предбанник. Народу там как в Гонконге – очередь взглядом не объять. Осмотрелся он и давай дальше миссию вершить: на людей кидается и правду–матку горланит что есть мочи. "Что, граждане гедонисты, в рай попасть мечтаете? Да нет никакого рая, дубьё вы непрошибаемое! Даёшь очищение массового сознания от несбыточных грёз!" И тут же от слов к делу: кому в мудяшки со всей дури вцепится, а другим, у кого иная анатомия, просто два пальца в ноздри по самые аденоиды запихнёт.

Ну, это у нас, у живых, от таких в сторону молча шарахаются, а там народ сразу возмутился: "Мужчина! Что это за хамство!" – говорят. "Ведите себя прилично! Вы что, забыли, где находитесь? Кончайте безобразничать!" Тут Сатана из своей приёмной шум услыхал, надел костюм Деда Мороза, сделал лицо подобрее и вышел наружу, чтобы очередь успокоить.

Выходит и говорит божьим гласом: "Заткнитесь, дети мои! Устроили тут галдёж... Невозможно сосредоточиться! Значит так: кто будет шуметь, пойдёт в ад безвылазно. А этого клоуна я приму без очереди. Проходите, товарищ, раздевайтесь до пояса". Толпа погундосила немного, но категорически возражать никто не стал. По понятным причинам.

* * *

Усадил Сатана мизантропа на хромую табуретку, а сам сел за стол в чёрное кресло, открыл его файл и в монитор уставился: досье изучает. Смотрит, мышью клацает и попутно его подкалывает: "А ты, сын мой, чего мужиков–то за яйца хватаешь? Гомосек что–ли?" Пацифист ему: "Да я ж, Господь–батюшка, не со зла... Я ж... это... за правду... хотел им правду я чтоб..." Сатана нахмурился, ещё мышью покликал и говорит: "Ну-с, казак, внимай итогам своей жизни: убил двенадцать грызунов, украл сорок пять раз, сто тысяч двести шесть раз возгордился, восемь миллионов двадцать один раз позавидовал, праздности с чревоугодием аж за миллиард перевалило, восемьдесят семь тысяч раз злословил, двести четыре богохульства, девятнадцать тысяч сто тридцать шесть сквернословий, семьсот сорок два раза гневался и всего шесть прелюбодеяний с противоположным полом... Негусто, сын мой… негусто у тебя с прелюбодеяниями... Прям как у гомосека... А ну кайся, смерд, вожделел мужчину единожды?"

Мизантроп покраснел и лепечет: "Никак нет, ваше сиятельство". А Сатана его огненным взглядом смерил и процедил: "Хорошо. Верю тебе, паршивец. Только я сейчас дополнительные данные запрошу – по инструкции положено. Если выявлю, что соврал – пеняй на себя". Мизантроп хотел было артачиться, но сообразил, что он не в милиции и говорит: "Если честно, батюшка... было дело... Вожделел... В мыслях! То есть... у нас типа того... поверхностно как бы... несерьёзно, в общем... Так, туды–сюды... по пьяни поигрались и зареклись чтоб больше ни-ни..."

"Вот и все вы так: туды–сюды... Овечки невинные!" – рассердился Сатана. "Пока живы, так и Бог вам не указ, а ткни вас мордой в полымя, так прямо ангелы: понарошку, дескать, резвились. Озорства ради! Эх, люди, люди… Ладно, сын мой. Чую, разочарован ты сильно. Много на твоём пути было препятствий, ослепивших суждения твои. От того язык твой изгажен сарказмом, с коим ты прочий люд по себе меряешь... От того у тебя в душе зависти, как в хлеву дерьмища... Но симпатичен ты мне, а потому дам тебе шанс выбрать. Или сейчас выдаст тебе наш завхоз бессмертную плоть, и отправишься ты в преисподнюю. Будут тебя там в течение шестисот шестидесяти шести миллионов лет между гигантских шестерней зажимать, да в кашу перемалывать – в воспитательных целях. Или отправишься обратно домой и проснёшься, как после кошмарного сна. Будешь жить–поживать и помрёшь своей смертью. Но придётся тебе за это обратно стать послом мира: вместо правды своей юродивой начнёшь человеколюбие всюду проповедовать. И не вздумай оступиться: у нас каждая мысль в базе данных фиксируется".

* * *

И так мужик обрадовался шансу пожить ещё, что из приёмной аж на всех четырёх вылетел. На бегу, по привычке, одного доходягу из очереди за яйца хвать и кричит: "Любить надо было друг друга! Слышишь? ЛЮБИТЬ! Ты возненавидишь – тебя возненавидят: жизнь ухудшается. Ты возлюбишь – тебя возлюбят: жизнь улучшается! Истинно тебе говорю, брат мой! Ибо не прекращается ненависть ответной ненавистью, но лишь отсутствием ответной ненависти навеки прекращается она!"

И стал мизантроп таким добрым и набожным, что ни клавишами набить, ни устами молвить. Что ему поперёк ни ляпни, да как ни пошути, он тотчас в сторону неба божится: "Прости ему, ваше–ство, бо не ведает пачкун, что ересь челякает! Даруй великодушие, ибо не знает ерыга, что в свой же кладезь неблагой чмутью, аки ядом сыплет!" Так и учил он народ жизнь любить. А свою злобную правду до самой смерти при себе держал, хотя и всё равно потом в ад загремел: не в рай же определять с такой биографией... Сатане на слово верить – что пивом самогон закусывать и думать, что трезвеешь с каждой кружки. С другой стороны, как распознать, кто есть кто, когда Сатана даже в аду Богом прикидывается? Сложная штука, эта жизнь.

* * *

В общем, братцы, не знаю, по правде ли оная история приключилась. Хотите верьте, хотите – нет, но так баял один знаменитый скоморох. Заратустрой звали.


ДЕКАБРЬ 2007

В ОГЛАВЛЕНИЕ

Counter.CO.KZ