Прелюбодеи
(повесть)


"Дорогой Гришенька!

В этом письме я выскажу то, что не смогу сказать тебе в глаза. Прости, что поступаю так, но...

Когда мы с тобой начали встречаться, ты был замечательный человек, и я думала, что ты — тот самый мужчина, с которым я хочу быть рядом до конца своих дней. Время показало, что я допустила ошибку.

Бракосочетание — это покупка кота в мешке. К сожалению, я убедилась в этом на своём опыте: выяснение отношений начинается только после нескольких лет совместной жизни. Видя разводы подруг, я полагала, что нужно учиться на их ошибках, и что со мной такого произойти не должно. Сейчас я поняла, что счастливых семей нет... Есть те, которые хотели бы такими выглядеть. Встретив тебя, я думала, что мне повезло, как никому. Теперь я переживаю похожее на то, что переживал Сократ, когда изрёк своё "Я знаю только то, что ничего не знаю".

Я не знаю, что лучше — разборчивость или неведение... Говорят, многие знания — многие печали. И действительно, разборчивость в людях — слишком тонкое искусство. Овладевая им в совершенстве, мы рискуем провести жизнь в одиночестве...

В свою очередь, неведение — путь сюрпризов. Но далеко не все из них приятны... Незнание или нежелание знать причину происходящего с тобой приводит к тому, что зрелость деградирует, превращаясь в наивность…

Я не знаю, с кем живу; я не знаю, что нас ждёт дальше; я не знаю, любишь ли ты меня на самом деле... Я лишь знаю, что все эти годы жила не своей, а твоей жизнью. Ты не тот Гриша, каким ты был до свадьбы... Ты перестал интересоваться как у меня дела, звонить мне просто так, говорить со мной. Ты перестал спрашивать, что я чувствую. Мы неожиданно стали друг другу чужими...

Сколько правды и, одновременно, глупости в том, что "женщина любит ушами"… Ушами может влюбиться дурочка, которая живёт в мечтах, а не в реальной жизни. За историю наших отношений, ты несколько раз сказал мне "я люблю тебя" и в дальнейшем это повторялось только в нашей близости. Этой фразе можно научить попугая. Ведь чувства выражаются не в словах... Чувства видны в поступках, в заботливом отношении, в теплоте и ласке.

У меня есть другой мужчина, и я больше не могу от тебя скрывать это. Он чуткий, умный — мне с ним хорошо, наши отношения переходят на серьёзный уровень. Я надеюсь, ты поймёшь, как мне тяжело было сделать этот выбор — ведь ты человек, с которым мы пережили много трудностей. Ты мой муж, которого я любила и мужчина, от которого я родила ребёнка.

Ты никогда не проявлял интерес к воспитанию Андрюши, поэтому он останется со мной — ведь я его выносила. Андрюша — часть меня, без которой я не вижу смысла жить. Я не буду возражать, если ты захочешь иногда его видеть. Впрочем, если тебе это не нужно, я не стану тебя осуждать.

Пожалуйста, не думай, что это легкомысленный шаг с моей стороны! Я также на себе поняла, что такое наказание за прелюбодеяние. Это утомляющее самоедство, от которого некуда спрятаться; это гнетущие мысли, с которых тяжело переключиться — они мешают уснуть. Я устала разрываться между двумя; мне надоело обнадёживать одного и обманывать другого. Я устала думать, что скажу сыну... Я хочу жить своей жизнью и быть независимой... Если ты меня ещё любишь, прошу тебя: не препятствуй моей попытке стать счастливой с другим.

Надеюсь, как взрослые люди, мы сможем понять друг друга и разойтись без скандалов.

Валя"

*

Это письмецо, массой в несколько килобайт, покоилось в одной из папок ноутбука Вали Жмуриной — курносой, грудастой и самоуверенной женщины. Однажды, в слёзном порыве она написала его и ждала удобного случая, чтобы отослать своему мужу. Её супруг, Гриша Жмурин, был толстенький низкорослый мужичок с залысиной и широко расставленными, недоверчиво заглядывающими в человеческие лица, поросячьими глазками.

Работал он директором кладбища, где хоронили только богатых и известных людей. На Гришином кладбище лежать хотели очень многие — хотели, разумеется, когда ещё были живы. Но Гриша хоронил на своих владениях не только известных, с чего имел весьма недурственные барыши.

Некоторые почтенные люди заказывали себе целые гробницы с туалетом, гостиной, гарнитуром и благородной отделкой, жаждя унести с собой частичку земного уюта. Гриша послушно исполнял все прихоти клиентов, подряжая к делу интерьерные фирмы. Помимо элитных захоронений, Гришу ещё интересовал футбольный тотализатор. Азартный и восхищённый как дитя, которому подарили первый велосипед, он просаживал огромные деньги на ставках.

К своим увлечениям Гриша относился с пристрастием и сам толком не знал, что для него в жизни важнее: бизнес, футбол или семья. Вечера он проводил либо в с букмекерами, либо на кладбище, либо в кресле с пивом, пьяно вопя перед телевизором.

Валюша не работала, но подрабатывала публицистом: составляла соционические тесты, писала статьи и рецензии по заказу тех или иных изданий. Иными словами, она смогла бы себя прокормить, но и в деньгах, благодаря Гришиной хватке, не особо нуждалась.

Свою базу Валя получила, закончив философский факультет МГУ с красным дипломом, чем очень гордилась, особенно, когда напивалась. Как и Гриша, выпить Валя была не дура — прелесть алкогольного опьянения она окончательно поняла, когда встретила своего будущего любовника Колю Пупсикова.

*
С Пупсиковым Валюша познакомилась на Гришином кладбище, когда хоронили её маму — Дарью Никаноровну, скончавшуюся от колоректального рака. За несколько лет своей болезни её мама — тучная ноздреватая старушенция, стала для Жмуриных такой обузой, что надоела даже сама себе.

Чтобы искупить дочерний долг, Валя ухаживала за матерью, покупала дорогие лекарства, но всё было тщетно. "Рак — странная болезнь. Вот, начинают вдруг клетки неправильно делиться и амба" — говаривал наблюдающий врач Эдуард Троллев. "А от чего они неправильно делятся — чёрт их знает... Может, наследственные нарушения ДНК; может, из-за облучения от электронных коммуникаций; может, стресс и неправильное питание, а может и травма... Хотя, отчего у бабули в анусе может быть травма..." — бормотал он под нос, пожимая плечами.

"Да уж, да уж..." — вторил ему Гриша. "Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах" — грустно усмехался он и пихал в руки Троллева свою визитку. Возможно, Троллев бы и воспользовался Гришиными услугами, но через пару месяцев он резко почил от рака предстательной железы, так и не разгадав загадку, которую изучал всю жизнь.

*
Ещё год полипы внутри прямой кишки Дарьи Никаноровны неумолимо росли, причиняя ей боли и соответствующие мысли о грядущей загробной жизни. Баба Даша хотела поскорее отойти, но у неё вдруг возникла какая-то странная, сложно объяснимая жажда жизни. Жизнь она полюбила одной из зимних ночей, с остервенением размышляя о кончине. Её терзала дилемма: что лучше — жить в мучениях, надеясь, что этот этап вскоре завершится или умереть?

Каждый день она растворялась в этих мыслях, и ей пришло в голову надиктовать дочери книгу, которая, по её представлениям, была бы обречена на успех. "Умные люди, евреи наверняка, на своих болезнях капиталы соображают. А я чем хуже?" — чванилась она перед всеми, кто её навещал. Словом, недуг бабы Даши обогатил её жизнь таким смыслом, масштаб которого невообразим для тех, кто никогда не болел раком.

Валюшка, будучи благодарной дочерью, ухаживала за ней, смутно надеясь на то, что опухоль рассосётся. В тайне друг от друга супруги Жмурины считали дни. Иногда Валечка даже хотела, чтобы мама поскорее отмучилась и покинула их, а вместе с тем закончились бы и её, Валечкины мучения. Эта противоречивость подтачивала Валю: в голове мешались и дочерняя любовь, и сострадание к больному, и усталостная, полуправедная ненависть к живучей, как пиявка, матери. "Ну не на помойку же её — мать как-никак!" — выпивая, нервничала она в диалогах с собой.

Но Дарья Никаноровна, словно издеваясь над всеми, лежала и, казалось, не собиралась уходить. Вернее, собиралась, но не знала как. "Может, отравите меня чем? Ему-то меня не жалко..." — похрипывала она в приступах, взглядом указывая на потолок. "Ну что ты, мама! Зачем ты так? Ты ещё выздоровеешь, на Клязьму съездим!" — чопорно храбрилась Валюшка. Порою, ей хотелось просто подойти к маме и мягко опустить ей ладонью веки. Так, чтобы они больше не открывались. Мысленно, она не раз это проделывала.

Со временем, мама всё чаще стала допекать всех грёзами о своей книге. Предвкушая значимость, старушка важничала и хамела на глазах."Валюх! Иди говно за мной выноси! Я обосралась!" —орала она дочери из комнаты. Внутри стояло тошнотворное амбре медикаментов, тщеславия и человечьих отходов.

"Маманя, не грубите! А будете шалить, наволочку в рот и заживо закопаю! И справки куплю, что сами умерли!" — рявкал на неё Гриша, почёсывая пузо. Своё пузо Гриша и любил и ненавидел — примерно как и Валюшка свою умирающую мать. Пузо он любил за то, что оно придавало ему солидность. Ненавидел же за то, что оно мешало ему онанировать.

*
Мастурбацию Гриша тоже и презирал и обожал. С одной стороны, самоудовлетворение у него ассоциировалось с каким-то постыдством или порочной низменностью. С другой стороны, такой способ подарить себе радость манил своей простотой. Занятие это он забросил, когда женился, но позже, после рождения сына Андрюши, опять полюбил, используя онанизм как метод стрессовой разрядки. "Ну и что? Зато я хорошо знаю своё тело и умею получать от жизни удовольствие, в отличие от пуритан!" — оправдывался он сам перед собой в минуты угрызений.

В отношении к умирающей матери Валюша внутри была солидарна с Гришей, но внешне сохраняла нейтралитет и покорно таскала мамин утиль до уборной. Она надеялась, что факт её сострадания всё же где-то там должен фиксироваться.

Однажды, часу в пятом утра, баба Даша, накушавшись оксикодона, позёвывала, обдумывая каким тиражом выпустить свою книгу. "Кончина автора придаст творению фурор!" — взмыла больная старуха. В этих мыслях Дарью Никаноровну и застала смерть.

Ушла она так: сначала баба Даша почувствовала тянуще-резкую боль в области паха, а затем её словно ударили в затылок. Комната провернулась вокруг неё несколько раз — ей вспомнилось, как в детстве её раскрутили на карусели. "Капут!" — успело мелькнуть в уме бабы Даши и уже через секунду, в нарастающей панике, она проваливалась сквозь кровать, таща за собой простыню слабеющими ручонками. Вокруг аплодировали одноглазые медвежата; вращались вихри денежных ассигнаций.

Утром домашние обнаружили её труп, чему одновременно и огорчились и обрадовались. "Наконец-то" — грустно подумал Гриша.

* * *
Новый мужчина Вали, Коля Пупсиков, выглядел образцовым мужем. Ассоциативный, заботливый и учтивый — таким он казался многим. Но никто не догадывался о его втором, мрачновато-харизматичном Пупсикове, живущем внутри него. За свою жизнь Коля сменил много профессий. В студенчестве он поработал в морге, а позже практиковал в области эксгумации.

На человеческое тело Пупсиков смотрел как наладчик на станок. Заправски посвистывая, Коленька копошился во внутренностях убитых и без особого труда умел определять причины смерти. С особой радостью он принимал умерших от церебрального инсульта или рака мозга. Получая разрешение на вскрытие, он лихо взламывал черепную коробку, добирался до мозга и медитировал. Вид склизкого органа, полного застывших, точно заспиртованные выкидыши, мыслей почему-то вызывал у Пупсикова полудетскую мечтательность. Обычно, он садился рядом и, уютненько скрючившись, улыбался своим мыслям, чаёвничая из блюдечка.

О том, что в теле нет никакой души, он десяти годами позже сам учил студентов, когда преподавал теорию марксизма-ленинизма в одном из захолустных институтов. Хотя внутри был убеждён, что некая материя после смерти тела всё же остаётся, присоединяясь к параллельным мирам. После краха КПСС Коля определился священником. Спектр его осведомлённости простирался от вероучений Средней Азии до тибетской медицины, включая и оккультизм.

Промышлял он крещением, проповедями и отпеванием покойников, поскольку знал наизусть православную литургию. Как-то ему посчастливилось попасть на работу к Грише Жмурину. У того "в подчинении" была своя церквушка, в которой в поте лица Коля и трудился.

Щуплый, с виду ничем непримечательный отец Николай, производил на людей впечатление человека позитивного, надёжного и вменяемого. Никто даже и подумать не мог, как люто он ненавидит жизнь. Впрочем, об этом его никто не спрашивал, а распространяться на такие темы Пупсиков считал дурным тоном. Жизнь Коля и вправду ненавидел. Даже не столько за преобладание трудностей над удовольствиями, сколько за непредсказуемость и невостребованный подарок со стороны родителей.

Людей он тоже недолюбливал за их мещанское желание жить и периодически выть в небо, жалуясь на проблемы.

Жизнь Пупсиков невзлюбил с самого начала — ещё в родовом канале. Когда матка выталкивала Коленьку к выходу, он был дважды удушен пуповиной, что заставило его больше бороться и выживать, вылезая из чрева. Самим же фактом родового удушения Пупсиков впоследствии гордился и считал себя человеком экстраординарным, победившим смерть ещё во младенчестве.

Поэтому, смерти он не боялся, а скорее напротив, относился к ней каким-то благородным сочувствием и даже жалел её, как старший брат жалеет изнасилованную сестрёнку. Смерть Николаша любил больше чем жизнь…

*
Пупсиков не был семьянином. Как прирождённый философ, декаданс одиночества он считал своей сущностью, своим жизненным амплуа, хотя и жил с женой. Его супруга Люда Пупсикова — полноватая русоволосая простушка с круглым личиком и впавшими глазами — вышла за него замуж, не раздумывая, потому что мечтала встретить положительного человека.

Обывательский настрой жены удручал Пупсикова, периодически повергая в депрессии. Карьерно-денежный рост, друзья, поездки, развлечения, стремление к удобствам и радость семейно-бытовым мелочам — всё его нутро противилось такому образу жизни, однако Николаша силился держать себя в узде приличий.

К своей неординарности Коля относился трепетно. Праздность и мещанство он считал грехом, разрушающим мир. В то же время, Пупсиков побаивался быть собой или, выражаясь точнее, "отпустить себя с поводка". Поэтому, чтобы не потерять мещанское прикрытие, Николаша просто вынужден был тратить время на рутину пребывания с семьёй.

На работе Пупсиков сливался со смертью! Умерших он отпевал с профессиональным хладнокровием. Ему было безразлично, направится ли душа покойника в какой-то иной мир или будет тупо скитаться в стаде изгнанных Богом отщепенцев.

В литургии Николашу влекли его личные переживания. Стоя возле трупа, всем умом и сердцем он одухотворялся, питаясь ощущением присутствия потусторонней материи. Пупсиков считал, что жизнь, как явление, вносит в ум живого существа неопределённость, хаос, суету — что угодно, кроме спокойствия. И никто из тех, кому он задавал вопрос "а что такое жизнь?" не мог дать объективного исчерпывающего ответа. За исключением осточертевшего лепета, который сводился к существованию ради наслаждений или бессмысленного пути ради идеи куда-то двигаться.

Дела со смертью, по его мнению, обстояли проще. "Если жизнь всякого существа стоит под вопросом, то уж что-что, а смерть существу всегда гарантирована" — убеждал всех Пупсиков. Смерть он считал прекращением жизни, а точнее переходом — всё равно как в метро пересесть с Кольцевой на Филёвскую линию. В смерти Коля видел определённость и смысл всего сущего.

*
В молодости, Пупсикову не раз доводилось дежурить в морге ночью. Мучаясь бессонницей, он бродил возле покойников, испытывая желания. Иной раз он сдёргивал простыню с какого-нибудь дебелого мужика, хватал его за член и грубо материл, плюя в лицо. В ответ, как правило, молчали. "А сделать-то ты мне ничего не можешь, ублюдок!" — кричал ему Коленька.

Однажды к ним в морг привезли стройную длинноногую брюнетку с синеватым лицом. Согласно досье, она утонула в нетрезвом виде. Когда Коля слонялся вдоль тел, ему почудилось, что "новенькая" дышит. Откинув простыню, Николаша обомлел от её красоты. Затем, приняв важный вид, нагнулся и понюхал грудь. "Уверена в себе" — подумал Пупсиков. После, он разделся догола, влез на девушку и, дрожа от волнения, вошёл в неё. Через несколько секунд, от переполнявших его мыслей, Коленька, отрывисто крича, обильно опростался в труп.

В ту ночь Николаша долго не мог успокоиться. Встретив рассвет, он сочинил стихотворение. И даже не потому что потерял невинность таким способом. Что-то перещёлкнуло внутри него: Коля ещё больше полюбил смерть. Глотая слёзы, он самолично грузил её на катафалк. "Жениться надо..." — рассудил он и утихомирился.

"Женат — значит положителен" — считал Пупсиков. Людочка и дочь Настя, что родилась у них в браке, создавали ореол порядочности вокруг него. Но и женившись, Николаша изыскивал возможность совокупляться с усопшими женщинами, поскольку считал, что выполняет метафизическую миссию. Своё семя, оставшееся во влагалище умершей, Пупсиков рассматривал как звено, связывающее два противоположных мира.

* * *
Когда хоронили его тёщу, Гриша подписывал контракт на четыре склепа у себя в офисе: на его кладбище хотело покоиться семейство какого-то теневого олигарха по фамили Тараканов. Пупсиков отпевал бабу Дашу, могильщики курили в стороне, а Валюша стояла и скорбила, искоса поглядывая на часы. В три тридцать у неё был намечен брифинг в редакции.

В какой-то миг Коля кинул взгляд на Валечку и встретился с ней глазами. Что-то напомнило ему в её перепудренном лице ту самую девушку. Он даже подумал, что она ожила и явилась к нему, чтобы унести с собой его семя. Пупсиков прервал пение и слюнно уставился на Жмурину. Увидев его осовелый взгляд, Валечка сразу всё поняла. Приказав могильщикам засыпать бабу Дашу, они, едва сдерживая желание, быстро удалились в сторону церкви.

Наспех закрыв дверь, Николай торопливо срывал с Валюши одежду. Не успев остыть от похоронной процессии и прощания с мамой, она коробилась. Вале хотелось вырваться и убежать, но её распирало необоримое желание отдаться священнику с горящими, точно пасть адского волка, глазами. На пол тихо скользнули ряса, лифчик, крест, носки, трусики, а затем, голые и обезумевшие от сводящих тело сладких судорог, повалились сами влюблённые. Святые с икон молчаливо, но с интересом смотрели на них.

*
Пупсиков барахтался в Валюше, как хряк в луже грязи. Он будто хотел расплескать её, а расплескав, хотел вырыть в ней яму. Валюша, обескураженная Колиной прытью, лежала неподвижно. Только её грудь колыхалась от толчков, точно горбы верблюда, когда тот скачет по пустыне.

В уме она отдавалось не только всей церкви, но и всей христианской религии, в лице Пупсикова. Николаша погрузился в слияние, поскольку был убеждён, что под ним та девушка: та самая, с которой он хотел бы схоронить себя заживо — лишь бы с ней остаться навсегда. На какое-то время, превратившись в гулкий самовыраженный крик, Пупсиков полюбил жизнь.

*
Ошалело-счастливые, смеясь в полубеспамятстве и наслаждаясь пьянящей негой, они миловались на церковном полу. Всё на свете — миры, смерть, время и жизнь с её абсурдными целями, прекратили для них свой ток. Солнце настойчиво пробивалось сквозь цветные витражи. Весело жонглируя пылью оно, ослепляло умудрённо-печальные лица бородачей на иконах, словно сам Бог хотел стереть нимбы, нарисованные людишками на их затылках. Но ничто: ни Бог, ни солнце не могли помешать ласковой дружбе двух существ, предавшихся плотскому восторгу.

В тот момент, баба Даша, если бы она могла слышать, слышала как куски земли падают на её гроб. Одинокими ударами они нарушали кладбищенскую тишь, будто на краю могилы стоял и гадил вниз огромный конь. В какой-то мере баба Даша тоже была по-своему счастлива, как может радоваться человек, переживший сложный этап в своей жизни.

"Валя!" — выдохнула Валюша, оторвавшись от Колиных губ. "Николай" — вымолвил Пупсиков. Возникла неловкость, которая возникает между бывшими девственниками. Жмурина натягивала бельё, а Пупсиков рясу. Суетливо шурша одеждами, Николаша и Валюша собрались и покинули помещение. Точно кошки, спугнутые с помойки, каждый убежал в свою сторону.

Расходясь и поняв, что им нужно друг от друга, они условились видеться в церквушке — ради совокуплений. Здесь они встречались и предавались слияниям. Их наполненные радостью крики раздавались по всему кладбищу, гулким эхом долетая до Рая. Им завидовали те, кто утратил возможность переживать земные удовольствия.

Летели лучшие месяцы уходящей молодости...

*
Смерть матери внесла смятение в душу Жмуриной. В Валечкиной жизни Коля возник как новая струя; для неё он был проводником в мир неведомых ей переживаний. Никогда у неё не было мужчины, который так нещадно и зверски терзал её. "У вас, Батюшка, наверное, батарейки в яйцах!" — визгливо пошлила она сквозь смех, обнимая его шею гладкими ножками. Особенно Вале нравилось наблюдать кульминации Пупсикова.

Близость с Гришей была ей скучна, как сентябрьский дождик сонной старушке. Толстяк Жмурин напрягался и кряхтел, карабкаясь на супругу. Будто каток, вминающий булыжник в свежий асфальт, Гриша молча вдавливал Валюшу в простыню. После этого он потливо корчился и, отдуваясь, отваливался на спину. Минут пять Гриша лежал и чуть слышно матерился, собирая разбросанные вокруг кровати обрывки мыслей о мастурбации.

С Колей было интереснее. Пупсиков входил в Валечку легко, а затем, отделяя слюну, тут же выпадал из тела, оставляя свою егозящую тушку. Ум Пупсикова пытался взорвать массовое бессознательное.

В Жмуриной Пупсикова привлекала пассивность. Обалдевшая от его строптивости, она покорно лежала на спине, распластав руки, точно подстреленный в бою красноармеец. Или как мешок с навозом, если угодно. Раз за разом Николаше хотелось оживить её — очаровательную утопленницу. Он представлял, как мощный поток его спермы, прошибает внутренности Валечкиного тела, облепляя её усопший мозг жизнью. Во время сеанса метафизической реанимации Пупсиков млел, порываясь зачать себя, чтобы родиться на том свете.

Но, оживая, Валечка всё равно что умирала для него и миссия с проносом семени в другой мир оставалась для Пупсикова незавершённой.

*
Как и у многих женщин, оргазм был душевной слабостью Вали — она была оргастической наркоманкой. До замужества, в лихом студенчестве, Жмурина пробовала заниматься сексом, принимая первитин, а позже и кокаин. Валюша совокуплялась в алкогольном опьянении и конопляном угаре, а также пичкала себя амфетаминовыми стимуляторами, обостряющими восприятие.

Жмурина не была нимфоманкой, хотя и мужчин через неё прошло как пассажиров через вокзальный сортир. Страсть к оргазму плотно переплеталась с её духовным, интроектным амплуа, далёким от физиологических потребностей. Часть её личной философии состояла в убеждении, что она родилась для высшей эйфории; в оргазме она созерцала "себя истинную". Ещё в четырнадцать лет Валечка сама себя лишила девственности пластиковым фаллоимитатором, желая скорее повзрослеть. В дальнейшем, Жмурина спала только с опытными мужчинами.

В тайне, Валюша завидовала свиньям, которые способны ощущать оргазм минутами и даже жалела, что родилась человеком, а не свиньёй. Её не страшила ни короткая грязная жизнь, ни бесцеремонная насильственная смерть, поскольку за это она бы получила возможность долго и часто переживать это всепоглощающее, океанически мощное чувство. Только в единении с Пупсиковым, Жмурина раскрепощалась и жила по-настоящему, освобождаясь от комплексов, довлеющих над ней в быту.

Изо всех сил Валюша старалась растягивать своё сладострастие; она изучала различные техники пролонгирования и, кончая, пыталась заснуть, чтобы пронести наслаждение в сон. Жмурина также мечтала случайно умереть и раствориться в эйфории, чтобы возвратиться в своё первичное состояние: то гоготливо подбрасывающие, то ласково убаюкивающие волны истомы.

Церковная обстановка обостряла её чувство: в своих завываниях она плевала в Бога, видя как Всемогущее святое чудище захлёбывается, утопая в водовороте её слюны. Судорожно прижимая к себе тельце Пупсикова, Валечка смешивала Бога с вселенскими нечистотами — за его мелочную ненависть к проступкам созданных им же детей; за провозглашение второсортной роли женщин в обществе; за вечные осуждения в адрес первородного греха и, наконец, за его ханжескую любовь, выражающуюся в высокомерном безразличии к проблемам человечества.

Увлёкшись Жмуриной, Коля забросил не только семью, но и даже свои визиты в морг, на время охладев к мёртвым. Эякулируя, он, мысленно самоуничтожался, превращаясь в дух метагалактического Посла-гермафродита. В эзотерическом понимании, мессия-Пупсиков отождествлялся с абсолютным Богом всех миров, подчиняя себе измерения, пустотно-трансцендентного и потусторонне-инфернального.

Изредка, после совокуплений, они мило болтали о насущном. Помимо зрелищных эякуляций Пупсикова, Валя постепенно полюбила его ум.

* * *
Как-то, ближе к полуночи, Бог-гермафродит и Свиноматка-антихрист воссоединялись. В церкви как пахло так, как если бы Ад и Рай смешались в одной комнате: ладаном, Валиными духами, тлеющими свечками и Николашиной спермой.

— Сейчас домой ворочусь, а на душе опять, как у котёнка, который нассал в тапок хозяину... — сказала Валя, отдышавшись.

— Знакомо... — отрешённо буркнул Пупсиков.

— И как же ты, Коленька, с чувством вины справляешься?

— Пью... — отрезал он.

— И что же? — спросила Валюша.

— Водку конечно. Главное побольше. Чтобы ум гудел! Тогда ничего не помнишь и всё было, точно во сне. А когда не знаешь, сон это был или явь, тогда и совесть не мучает и жене в глаза смотреть не стыдно.

— А я тоже бухать хочу! — мяукнула она. — Давай вдвоём насвинячимся! У тебя тут в церкви алкоголь водится? — оживилась Валюша.

Пряча увядающий член, Пупсиков зажёг ещё несколько свечей на алтаре и принёс пару бутылок с водкой. Молча, в полумраке, они пили из горла, не закусывая. Эффект подоспел быстро.

*
— Интересно, откуда всё-таки берётся это грёбаное чувство вины? — спешилась Валюша захмелев. — Ты, как поп, можешь растолковать?

— Ну, уж точно не от Бога, — ответил Пупсиков. — Нам этот моральный перфекционизм с пелёнок навязывают. Чтобы мы потом пытались быть лучше, чем мы есть…

— Так с какого хрена мы должны считать связи на стороне пороком? Мы животные. А животные ведут беспорядочную половую жизнь и не оправдываются друг перед другом!

Пупсиков будто ждал этого вопроса. Натянув трусы, он как-то осатанело зыркнул на Валюшу и оседлал любимого конька.

— Христианство — зло! — прогремел он с эхом. — То есть, доброта в нём есть, конечно, но зло в его тоталитарном насилии. Тысячи лет оно пытается вписать всё сущее и несущее в рамки утопично-бредовых фантазий! Мы-то с тобой, получается, в какой-то дурацкий Ад должны попасть! А что такое Ад? Черти, вилы, котлы со смолой? Чушь! Ад условно обозначает состояние сознания, в котором нам плохо. Завидуешь, желаешь кому-то зла — считай, в этот момент находишься в Аду. Чем чаще мы переживаем это состояние, тем более оно становится естественным для нас и со временем напоминает собой отдельный мир переживаний.

— Тогда я не понимаю, почему за прелюбодеяния тоже в Ад? Оргазм — качественно иное состояние, — взъерошилась Валюша. — Кому какая разница, с кем я его испытываю?

— А я тоже этого не понимаю! В таком чудесном Адике, если честно, я бы и сам поселился, — осклабился Николаша, подмигнув портрету Богородицы.

— Вот-вот... — протянула Валюшка. — Мы настолько запутались в понятиях добра и зла, что потеряли веру в альтруизм. В благотворительности мы видим меркантильность. Теперь добро для нас стало размытым понятием, а зло более очевидным. Зато мы перестали бояться Ада: мы скорее согласимся служить Сатане, чем сочтём себя рабами Божьими…

— Это естественно, — согласился Пупсиков. — Дьявол вызывает большие симпатий, потому что он и остроумнее и пунктуальнее. Хотя, я лично не верю в бредни о его существовании.

— Дело не в том, верим мы в него или не верим. Дело в том, что злые силы для нас реалистичнее, чем добрые. Мысль "я попаду в Ад" уже стала риторической даже среди домохозяек. Ад больше не пугает нас, потому что мы богохульство мы возвели в разряд юмора.

— "Глупец, знающий свою глупость уже тем самым мудр. Глупец, мнящий себя мудрым — воистину, как говорится, глупец". Слова Будды, — заметил Николаша.

— Да в чём тут мудрость? В огульном выпячивании ехидства, лжи, сквернословия, чревоугодия и человеконенавистничества? Наша мудрость в том, что свои нравственные огрехи мы считаем эксцентричностью! Вот что для нас означает "расслабиться и быть собой"...

— Чего-то ты загрустил, Валюнчик! Может, погуляем пойдём? — предложил Пупсиков. — Птички поют, хорошо!

Валя согласилась. Икая и пошатываясь, она кое-как оделась. Пьяные любовники выползли из церкви.

*
Озябшее кладбище укрылось мутновато-дымчатым одеялом тихой, как смерть старой кошки, августовской ночи. Уродливые кресты могил продрали в этом одеяле тысячу дыр. Словно ополовиненный символ Венеры, каждый из них смотрел в небо, точно силился дотянуться и поцарапать своей макушкой спрятавшуюся за облаками божью задницу. Наперебой с кузнечиками мертвецы пели о том, как прекрасен мир.

— Странно, — шепнула Валюша. — Вроде на кладбище должно быть жутковато… А совсем не страшно! Даже весело как-то! Давай здесь чаще гулять, а?

— В этом и феномен, Валенька. Предложи любому атеисту одному ночью на кладбище погулять. Тут-то его неверие в загробную жизнь себя и покажет, — хмыкнул Пупсиков. — Но, сказать по правде, это свинство! — вдруг вздыбился он. — В гроб нас кладут на спину — ноги прямые и руки на груди. Какой идиот это придумал? Я бы лично хотел на боку или хотя бы ноги скрестить и руки под голову — на спине мне так удобнее. Почему какая-то сволочь определила за нас позу? Из-за этих фашистских канонов мне даже атеистов отпевать приходится...

— Как же, наверное, неприятно умереть! — возмутилась Валюша. — Лежишь себе, о незавершённых делах горюешь, птицы на могилу гадят. Знаешь, а вот я бы ни за что в гроб одна лечь не согласилась. Лучше с мужчиной! Ну, а если одной, так лучше в печь скользнуть! К тому же гигиена! В земле от разложений, я читала, микробов много... Помню, в детстве, застряла я как-то раз в лифте — целый час проплакала, а никто не шёл. Теперь вот у меня клаустрофобия. А вдруг она после смерти останется?.. Опять вокруг шесть стен и выйти некуда. Жуть! По мне, так лучше сразу в Ад, чем в гроб!

— Дурёха ж ты, Валентина, — посерьёзнел Пупсиков. — Вот, горланят все: Страх смерти! Танатофобия! А чего боятся — сами не знают. В страхе смерти могут быть два аспекта: либо боль в процессе умирания, либо страх исчезнуть навсегда. Ну, в первом случае страшна не смерть, а боль. А это уже означает, что боль для этих трусишек страшнее самой смерти. Но когда боятся, что личность умрёт и больше её никогда будет, так это вообще "алё, дурдом, приезжайте". Спросить бы этого умника: умирал ли он сам, чтобы утверждать, что "Я" при смерти исчезает? "Я", как самосознание, есть сейчас; оно есть каждый миг! И даже во сне оно самобытно — вот доказательства его субстанциальности. А то, что оно якобы испаряется вникуда, просто алогично: опытом не проверяется.

*
Тем временем за ними следили. Баба Даша плелась за дочерью по пятам. "Напиши книгу... Стань известной…" — роняла она одинокие мысли. Иногда, размашисто хватаясь за ограды, баба Даша нагибалась и по привычке выплёвывала невидимых опарышей, а затем утробно-беззвучно выла в небо. Другие существа её ледяного мира, рассевшиеся как вороны — каждый на своей могиле — кидали на неё снобские взгляды.

"Неофитка... Небось тоже блатная…" — ухнул один безглавый мужчина. "Опять ночка весёлая выдастся... — поддакнул какой-то рваный дедок и добавил: "Скорей бы уж прибрали её... Не люблю, когда бабы дохнут... Бедлам"

Тело Дарьи Никаноровны Колобковой (девичья фамилия Вали Жмуриной), сложив на груди сморщенные ручонки, покоилось в своём гробу. К крышке прилипли два обслюнявленных окурка "Беломор", брошенные могильщиком Федей Сукиным. Сверху, над двухметровым слоем земли, стояло мраморное надгробие с эпитафией: "Мама! Свеча твоих дней догорела... В нашей памяти ты останешься сильной женщиной, которая прожила свою жизнь не напрасно. Ты была человеком, вдохновляющим на великое... Любящие тебя Валя и Гриша".

*
— А ты что, приведений видел? — поёжилась Валенька, оглянувшись. На секунду она почему-то подумала, что зря не записывала мамины предсмертные мысли.

— Привидения — атеистический термин, а душа — христианский, — ответил Пупсиков. — Живые не могут видеть мёртвый дух, как и не могут видеть свой собственный. Когда вскрываешь труп, тоже хочется верить, что перед тобой бездушная материя — кусок подтухшего мяса. Смотришь внутрь тела, а там всё выглядит как живое — кровь, слизь, кости, органы... И каждую секунду такое чувство, будто вся эта бестия сейчас оживёт: глаза откроются или сердце начнёт сокращаться. А кто знает, какие мутации претерпевает сознание в клинической смерти? У меня один раз покойник прямо на столе ожил. Где, позвольте спросить, его дух был, пока он мёртвым прикидывался?.. Слишком наивно — считать сознание продуктом плоти. Раз уж есть сознание, значит, есть и поле, где оно накапливается, утрачивая тело!

— Ты самый загадочный мракобес, с которым я спала за всю свою жизнь! — расхохоталась Валюша.

— Я как раз не мракобес, — возразил Пупсиков. — Мракобес — тот, кто считает, что смерть уничтожает материю. Терпеть не могу мещанство!

— Мещанство, Коленька, есть в нас всех — в ком-то меньше, в ком-то больше. Вот, ходишь ты на работу, деньги зарабатываешь, сон, секс и еду любишь — так, считай уже мещанин. А в чём ты себя считаешь не-мещанином, это никого не волнует, — ощетинилась Валя. — Монашество — вот категория бытия, которая дальше всех от мещанства.

— И всё же я не мещанин, — обиделся Коля. — Я смерти не боюсь! — воскликнул он и отошёл помочиться за ближайшую могилу. — И Бога я тоже не боюсь, — продолжил Пупсиков, возвратившись. — А мещане и смерти и Бога боятся. Парадокс в том, что они не хотят считать, что нет ни Бога, ни смерти, а есть только "эго", меняющее формы, в зависимости от окружающей действительности. И эта действительность — тоже есть формы "эго". Изнутри — ты. И снаружи — тоже ты. Такой самоабсолютизм способен вобрать в себя и Бога и смерть и, устранив все двойственные иллюзии, обрести бессмертие.

— Демагогия это всё... — зевнула Валечка. Ты мне что, святой отец, ликбез в солипсизме решил устроить? Я МГУ философский закончила с красным дипломом! — нахохлилась она. — И скажу тебе, Колюня, что вся прелесть философии и вообще метафизики в её непостижимости — в трансцендентализме. Каждый хочет изречь что-то революционное на тему жизни и смерти; изобличить теологические погрешности. Древность уже всё сказала! А мы всё пыжимся, чтобы взломать укоренившиеся представления о Боге — чуть ли не Сатану своим умишком готовы пересатанить. Мудрствуем из поколения в поколение, а точку поставить ни у кого не получается. Одни многоточия... Философии и религии происходят от страха смерти, которую ты победил. Эфемерность настоящего и размытость будущего! Вот что превращает доктрины в заблуждения. Поэтому "не знаю" — в таких вопросах — самый честный и правильный ответ!

— Агностичка ты моя дипломированная! — раздобрился Пупсиков и сгрёб Валюшу в охапку. — Философии нельзя научить — это склад мышления. Мы просто вынуждены придумывать что-то новое, чтобы здравый рассудок преобладал над консерватизмом. Духовная эволюция — неизбежное явление, ибо, доверяя архаичному, невозможно развиваться. Древность, казалось бы, выразила суть бытия. Но многое из сказанного актуально для того времени. Тогда и смертность была высокая и медицина никакая. Адаптироваться надо, Валюнчик — поди не в прошлом живём. Вера в Бога и Сатану — рудимент, покрытый плесенью. Не отражают… Не отражают религии действительность во всём её идиотском разнообразии.

— Ох, уж мне эти мужские самоутверждения…

*
Так они гуляли и щебетали о прекрасном. Изредка любовники останавливались, обнимались и тихо соединяли губы, словно хотели слизать друг у друга невидимую ароматную пыльцу, в сладком поцелуе.

*
— А ещё говорят, что чувство вины дано только интеллигенции. В этом, дескать, отличие интеллигента от маргинала, — сказал вдруг Коля.

— Мне льстит, — икнула Валюша. — Наверное, интеллигентный человек придумал...

— Ты домой доберёшься, коханя? А то смотри, может у меня в церквушке заночуешь... Я тебе на втором этаже постелю, прямо под сводами, — озаботился Коленька.

— Я лучше пойду. Не проблеваться бы по дороге...

— Проблеваться даже лучше. Я, когда блюю, представляю, что избавляюсь от порочных помыслов или злых энергий. А на следующее утро безгрешен как моча младенца. Рвота для меня — почти что индульгенция, — хихикнул Пупсиков.

* * *
В ту ночь Валюша набралась смелости и призналась Коленьке в своей мечте: умереть во время оргазма. Пупсиков выслушал её с озабоченным взглядом. В ответ он как-то понимающе, будто по-отцовски, молча погладил её по заду. Попрощавшись с Пупсиковым, Валя решила покончить со старым. Поймав такси, она заночевала у подруги и оттуда отправила Грише своё письмо.

В момент когда оно прилетело, Гриша предавался самолелеющему, ставшему для него сакрально-возвышенным, процессу мастурбации. Потный и сосредоточенный, закусив губу, Гриша мысленно взбирался по лестнице в небо; летел к идеалам плотского счастья и одерживал победу над неприступными женщинами.

Наутро жена Коли, Людмила Пупсикова, решила сделать к ужину салат из кабачков. "Нашенкую полстакана грибочков, накрошу солёных огурчиков и мясца куриного с помидорчиком. Всё майонезом приправлю и маслицем залью! А сверху чесночком присыплю. А, нет! Чесночка не надо, а то Коленьке с прихожанами беседовать. И покушаем вечерком-то, покушаем!" — весело размышляла Людочка. "Надо бы ещё в ванной полотенчики сменить — под цвет раковины! И на балконе рассаду прополоть!" — подпрыгивал Людочкин ум.

Пупсиков мялся в нерешительности. Он хотел признаться Валюше в любви, открыв свой мессианский секрет и предложить ей войти друг в друга в лунную полночь в свежевырытой могиле. "Если любит, согласится" — лихорадило Коленьку. "А если не любит, то сучке и сучья смерть. В могиле задушу. Пережму артерии и пусть кончает в смерти" — решился он.

Конечно, Коля понимал предстоящие проблемы. После признания Валюше, надо было договариваться с могильщиками. Сначала, они бы вырыли яму, потом дождались бы их прихода. А позже, под утро, засыпали бы их симбиоз землей. Но эти мелочи меркли на фоне грандиозной идеи, к которой шёл Николаша. А что же Людочка с Настенькой? "Как-нибудь сами, как-нибудь сами…" — отмахивался Пупсиков.

Всю жизнь Коля якшался либо с живыми, либо с мёртвыми. Поместить своё, полное надежд на выживание, семя в умирающую Валину плоть; совокупиться со своим внешним "Я"; вытеснить одну жизнь другой, более чистой, соединив таким образом жизнь, смерть, оргазм и вечность... В этом Пупсиков ясно видел катарсис своего духовного пути, сулящий конец мытарств. Оставалось только дождаться, что скажет Валечка.

*
Давайте пожелаем им всем мира, добра и взаимопонимания! И священнику Пупсикову, и публицистке Валюше, и онанисту Грише, и мещанке Людочке, и бестелесным блуждающим "Я" Эдуарда Троллева и бабы Даши. И даже подлецу Феде Сукину. Тоже ведь живое существо... А значит, как и мы, чего-то боится; мечтает о лучшем; хочет жить и быть любимым. Пускай у каждого из них всё сложится наилучшим образом.

июль 2008
в оглавление

Counter.CO.KZ