БЛАЖЕННАЯ
(рассказ)


Туманным утром все были заняты своими делами. Кто-то читал новости; кто-то погружался в рутину супружеских обязанностей; кто-то подметал улицу от мокрых листьев. Контролёр заводской проходной Антонина Зверюгина блуждала умом. Происходило это не ежеминутно, как случается у большинства, а постепенно. После того, как не стало её мужа.

Фундаменталистка Зверюгина жила "в кредит" и грезила, что за пережитыми трудностями всегда следует удача. "Хорошее будет. Если плохо сейчас, то после наладится. Или наоборот. Так логично" - говорила она сама себе, трюхая на трамвайную остановку. Виолончельно-покатый зад её дребезжал в унисон шагам. "Мир тождествен весам. Чтобы всегда одинаково хорошо или плохо - так не бывает" - думала она, распихивая локтями хлипкие туши старух. На работе Зверюгина ковырялась в носу, читая Фрейда, Маринину и Ахматову. От двух последних она плакала.

К сексу Антонина относилась как к приятному умственному отдыху. "Секс - это уникальный случай, когда интеллигентский класс, хотя бы на несколько секунд, способен повести себя искренне" - острила она. Со временем, половая жизнь утратила для неё свою привлекательность, а за привлекательностью утратила и смысл. Ночи, когда они с мужем были близки, становились реже и реже, пока, в конце концов, и вовсе не сошли на нет.

Муж Зверюгиной, Юрик Сосков (она постеснялась брать его фамилию) был худощавый волосато-потливый мужичок. Пятидесятидвухлетний и не по годам энергичный, он любил выпить, а выпив, любил почудить. Бесшабашный эпикуреец Юрик мочился с чердака, на спор бил бутылки об голову, прыгал с балкона и вообще был заправский трюкач. Работал он электриком, жил сегодняшним днём и почти никогда не расстраивался.

Как-то Юрик пропал на четыре дня, а на пятый его, слегка подгнившего и с проломленным черепом, нашли под платформой "Люберцы". В милиции и среди друзей ничего не знали: ни свидетелей, ни улик не обнаружили. Это был двести семьдесят третий "глухарь" по городку, который оформили как положено и поставили пылиться на полку. Хоронили Юрика по-христиански: хмуро, бедно и суетно, будто опаздывали на концерт мировой поп-звезды. Антонина плакала, но не так надрывно, как от чтения Ахматовой. Когда гроб глухо ударился о дно ямы, она вдруг поняла, что любила мужа. "Хорошие люди дохнут, как комары, а плохие живут долго, как щуки..." - почему-то подумалось ей.

Дочь Зверюгиной, Julia Soskoff, была эмигранткой, озабоченной вещами и едой. Помимо этих двух ценностей она помышляла о мировой славе и изредка просачивалась на светские сборища. Но этот фееричный... Этот полный сюрпризов мир вкусной пищи и бытовых предметов... Яркий мир удобств манил её душу сильнее, будто она была рождена для того, чтобы слиться с ним. Жизнь с иностранцем в мегаполисе, в обществе золотого миллиарда, была её Голубой мечтой сыздетства. Полная меланхолии и практичности, она неслась к своей цели напролом и победно достигла.

*

"Мама!" - возбуждалась Julia в своих письмах из-за океана. "Ты спрашивала, что чувствует человек, у которого сбылась заветная мечта. Это важный вопрос, которым должен задаться каждый! Мечтой нельзя назвать брачную ночь в отеле "Sheraton" или завтрак в постель "кофе и оладьи со сгущёнкой" после утреннего секса. Это клише, суть - низменные мелочи, которые мы можем подарить себе, задавшись таковой целью. Добиваясь подобного, мы ощущаем опустошение и устремляемся к новым, более амбициозным рубежам.

Мечта - это нечто большее. То, после чего ты успокаиваешься и не стремишься достигнуть следующую. Добравшись до самой высокой цели, человек начинает жить! Как цветок, он распускается и источает аромат. Я так счастлива, что выбралась из дыры, где прошло моё детство. Здесь, в Нью-Йорке - настоящая жизнь! Мама, это сумасшествие! Ночь! Огни! Модные люди! Эксклюзивные бутики! Дорогие гостиницы и масса событий, от которой захлёбывается даже большой город!

Здесь богатые люди треть зарплаты тратят на имидж! Мамочка, здесь есть абсолютно всё, что нужно! Это то, ради чего стоит тратить силы, потому что, добившись, ты ощущаешь себя покорителем горы. Ты испытываешь вдохновение, как на вершине Сиона или Олипма. Ты идёшь по Бродвею и благодаришь людей за их красоту, которую они дарят тебе, а ты им даришь свою! Ты полна планов и великих дел! Ты любишь жизнь, потому что ты верила в себя, в свои возможности, и эта вера оправдалась!

А недавно мы купили ниссановский джипчик. Двести пятьдесят лошадок, полноприводной, шесть цилиндров, автомат, кожа, люк... И климат, и ченджер на пять сидюков, и парктроник, и дивидюшка! Просто конфетка! Ну разве это не есть вознаграждение за усилия? Разве это не есть один из маленьких лепесточков счастья, которое я заслужила?

Целую тебя! С любовью, привет папе!

Юля"

*

Всё тем же пасмурным, будто рассерженным от хронического недосыпа, утром, Зверюгина сидела на кухне. С уныло-коровьим взглядом она потягивала зелёный чай и смотрела в окно. На секунду ей почудилось, что рядом стоит что-то прозрачное и дышит, словно выжидает чего-то. "Юра?!" - поперхнулась Зверюгина, глядя на холодильник. Существо потопталось и вздохнуло. "Смерть" - догадалась Зверюгина. "Врёшь, поганка! К другим иди!" - съехидничала она и пошла на работу.

Существо поселилось в квартире Антонины и больше не уходило. Сначала оно молчаливо стояло подле раковины. Неделей позже оно обнаглело и стало забираться к Зверюгиной в постель. Там существо вело себя более разнузданно. Порою хамовато. Сперва Антонину это пугало - она взвизгивала по ночам, но больше кокетливо. Со временем Зверюгина пообвыклась и даже предлагала ему утром чай с пряниками. Существо скромничало и не притрагивалось к завтраку. "Если хочешь, сходи погуляй. Только к телефону не подходи" - говорила она, уходя из квартиры.

"Так бывает" - убеждала себя Зверюгина. "А всё потому что Юрка не своей смертью помер... Когда дела до конца не доделал, так и будешь средь живых мытариться" - утешалась она.

*

Однажды в метро она встретила какого-то безобразно морщинистого старичка с взъерошенными волосами и слезящимися глазами на выкате. Он вручил ей брощюрку. "Вам неинтересно думать о миллионах животных, которых выращивают и убивают ради ваших диетических прихотей. Вам не свойственно представлять их страх и страдания, когда вы жуёте вкусное поджаристое мясо. Тогда подумайте о себе.

Мясо содержит холестерин. Избыточный холестерин не расщепляется. Накопления холестерина в кровеносных сосудах мозга приводят к дегенерации клеток. Дегенерация мозговых клеток в активных зонах влечёт снижение интеллектуальных способностей. Из симптомов характерны ухудшение памяти, зрения, снижение самоконтроля, потеря гибкости мышления, постепенная утрата способности к социальной адаптации. Помните, что потребляя мясо, вы поддерживаете насилие над животными. Вы можете начать минимизировать вред, наносимый человеком фауне. Исключите мясо из своего рациона" - вычитала Антонина в ней.

"Свиньи и коровы - животные благородные" - размышляла Зверюгина. "Серят как люди, а зла от них меньше. Вот, рождается порось, живёт, а за него кто-то другой всю судьбу определил на века. И этот другой - вовсе не Бог, а такая же свинья в своей бытовой сущности. Только более мнительная". Вскоре Антонина перешла на молочное, злаки, овощи, зерно, хлеб и чай. Её тускловатая жизнь насытилась духовным смыслом - она даже забросила переписку с дочерью. На работе Зверюгина остервенело перечитывала классику.

"Если б у меня были способности и деньги!" - плевалась она, возвращаясь домой. "Я бы обличила фанфаронство! Вы недостойны звания классика, Фёдор Михайлович! Вами печки топить пора! Где они теперь, эти ваши Раскольниковы с чувством вины?.. Кто корит себя за убийство во времена профессиональных киллеров? Кто идёт в милицию, раскаиваясь в пороке? Вы - жалкий демагог из позапрошлого века! Ещё лет пятнадцать и вас в школах запретят! У вас не будет понимающего читателя!"

*

"Диктат научного прогресса подминает под себя мораль!" - волновалась Зверюгина, сидя на толчке, а потом шла спать. Уже через десять минут она упивалась близостью с существом. Хрипло подвывая на влажной от пота простыне, она взмывала умом в бесконечность и содрогалась от неземного блаженства. В своей самой действенной фантазии она была вздувшимся дрожжевым тестом, а Юрик был огромным тараканом, который ползал по ней, прилипал и откладывал тысячи яиц в её тёплые недры.

"Тридцать лет назад молодёжь порицали за поцелуи на улицах... А сегодня обсуждают восстановление плевы, удлинение члена, коррекцию сосков и пропогандируют гомосексуализм, как норму! Такой либерализм не снился даже Калигуле! Какие-то ничтожные тридцать лет, и общественный взгляд на мораль сменился на противоположный! Поветрие разврата и гедонизма застлало наши умы. А ведь мы, товарищи, всего лишь разглядели своё животное нутро! Зато вопрос о бытие после смерти так и не определился за тысячелетия!" - извергала она утром на работе, пугая сонных коллег.

Рабочие дни летели незаметно и восемь часов для Антонины мчались как минуты. Обретя воскресшего мужа, она была счастлива всеобъемлюще, будто питалась трансцендентным веянием. После работы Зверюгина забегала в магазин, чтобы купить на ужин соевых сосисок. Уставшая, но озарённая, она брела, опьянев от грандиозности своих открытий. Её опухшее лицо светилось, как ледокол-призрак, разрезая носом толщу сумерек. Хлёстко-ледяными стрелами с неба сыпался дождь.

"Любовь!" - кричала в мыслях Антонина и бежала как бездомная собака сквозь ливень. Ей казалось, что она летит, не касаясь ногами асфальта. "Любовь всей душой! Как тёплое солнце марта - всем сердцем! Любовь без оглядки на пуританство! Вот основа людского естества! Только влюбляясь, мы способны на подлинный альтруизм! Только любя, мы живём по-настоящему, жертвуем собой и совершаем смелые поступки! Любя, мы не можем ставить здравый смысл превыше чувств! Но живя совместно... Мы подчиняем чувства быту, создаём бутафорию логических условностей и зовём это рационализмом в отношениях! Боже мой! Боже мой!"

*

Месяцем позже, домовые старушки приметили, что Зверюгина таскает домой картонные коробки с помойки. "Того гляди, дом взорвёт!" - беспокоилась Раиса Фёдоровна - жирная усатая бабка лет семидесяти в дырявом платке. "При Сталине бы её пристрелили как вшивую сучку. Дисциплинарий был - не забалуешь! А сейчас как с цепи сорвамшись - ничаво не пужаются!" - рассуждала она, лузгая семечки. Под окном Зверюгиной ютились куцые дворняги, которых она прикармливала. Из квартиры звучали песни Софии Ротару и ВИА "Сябры".

Зверюгина уволилась с работы и больше не нуждалась в деньгах. Антонина близилась к самоидеалу. Коробки, мешки, пищевые объедки и драная одежда заполнили её обитель. По комнате она перемещалась ползком, задевая потолок разбухшей от сидячей работы задницей. Мух, что облепили её кухню, она различала по именам. Вечно линяющие грязные собаки служили Антонине верой и правдой, гадя прямо под окнами.

Соседи жаловались в милицию. Жаловался туда и арматурщик Самойлов - толстопузый мужлан с косоглазием и циррозом печени. Несколько месяцев назад он проломил голову Юрика металлическим прутком в одной из их совместных попоек. В тот вечер они двоём поехали в "Люберцы", чтобы отметить рождение сына у их общего друга Геннадия.

В кодексе не обнаружили статьи, запрещающей человеку наполнять свой дом посторонними предметами. Участковый Бобров разыскал дочь Зверюгиной и позвонил ей. Профессионально быстро, правда, чуть дольше, чем убивают кормовую свинью, он ввёл её в курс дела. К телефону у мамы никто не подходил.

*

Хваткая до денег Julia Soskoff вылетела на родину. Ей вспомнился жуткий случай, о котором она прочитала в какой-то эмигрантской газетке. В некоем захолустье, один полоумный дед оформил дарственную на соседку, потому что дочь укатила на заработки в столицу. Летя в самолёте, Julia не могла уснуть. Будто голодная крыса, что вгрызается в затвердевший кусок сыра, суетные мысли о потере недвижимости больно грызли её разум.

Бывший родной город встретил Soskoff той же разрухой. "Даже если тут вырастет второе Токио..." - подумала Soskoff. "Всё равно здесь будет разруха. Потому что разруха не в постройках, а в головах" - фыркала она.

"Что случилось, мама?" - выпалила она, войдя в квартиру и скривилась от резкой вони. "Папу убили" - ответила Зверюгина и улыбнулась. "Но он жив! - воспрянула она. "Папа опять со мной! Теперь, доча, я точно знаю, что души бессмертны. Ведь это неважно, в каком мире обитает душа. Формы загробных миров - это условности. Важно то, что наше бытие не ограничивается бытием плоти. Всю жизнь я жила в неверии... как в пещере, не видя солнца и нежелая верить в его свет.

А сейчас я открыла себя! Как бы точнее тебе объяснить... Знаешь... Как раскрывается педофил, насилуя девочку... Конечно, я говорю о самореализации на ментальном уровне... Вторгаясь в её тело, он достигает цели! Он знает, что относительно своей системы духовных координат он поступает правильно. Ничто не может заставить его усомниться, потому что такова его внутриличностная природа. Таким же образом мы все раскрываем свои сердца, когда созревают благодатные условия. И тогда, деточка, отбрасывая скепсис и невежество, мы впускаем внутрь себя Бога".

*

Несколько дней Julia выносила мусор и разведывала, куда сбагрить мать, чтобы та скоротала остаток своей безоблачной жизни. "Ты даже не представляешь, дочь! Даже не представляешь, как мне хорошо! Я бы могла стать богословом и наставлять заблудших!" - кудахтала та. Глаза её светились оголтелой радостью, которую не хотелось разделять. "Всё равно ей недолго осталось" - вздыхала Soskoff про себя. "А может даже и хорошо, что она того... Все ведь когда-нибудь рехнёмся. Раньше погрузишься - быстрее адаптируешься. Есть плюсы..." - лихорадочно домысливала она.

Наконец, рука матери кое-как переписала квартиру на дочь, а нотариус справил неплохую Hi-Fi систему. В областном доме престарелых для Зверюгиной нашлось место. "Вам очень повезло" - уверял сутулый главврач с черной бородавкой на носу и прятал за пазуху банкноты с надписью "In god we trust". "Мы сделаем всё, что в наших силах. Но ваш случай нетривиален, и пока мы не можем сказать ничего определённого" - сожалел он, маслянисто пожирая глазами зад эмигрантки.

*

"Юра" наведывалось к Зверюгиной, но она гнала его прочь. "Я не хочу, чтобы ты видел меня некрасивой. Говорят, если мужчина привыкает к тому, что жена выглядит, как измождённая кляча, у него снижается потенция..." - бубнила Антонина, смотря сквозь "Юру" на ошалевшую соседку. "Ты ведь любил квартиру, Юраша... Там вещи, что мы нажили... И собачек кормить надо! Ступай, я вернусь!" - взволнованно добавляла она.

Несколько раз Антонину посещала мать, что умерла восемнадцать лет назад. Зверюгина беседовала с ней по ночам, чем гневила храпящих рядом старух. "Ты заткнёшься, кобылица старая?! Доконаешь, погань - тубареткой башку отчекрыжу!" - взрывалась среди ночи полуживая бабулька Зинаида. "В окошко её, обежьяну, в окошко! Вжять жа чупрын и туды, штоп морду об ашфальт рашквашила!" - вторила ей кудлатая как одуванчик голубоглазая Софья с тремором Паркинсона.

"Совсем плохая Тонька... Извелася... Уйдёт скоро..." - причитала сердобольная старушка Анисья. Она уже почти не вставала, а только лежала, как бледная мумия. Временами Анисья беззвучно попукивала, будто подавала медсёстрам сигналы о том, что она ещё жива. "Жуткая штука - старость... Хуже чем жизнь... Но справедливая. Я вона, в своё времечко красивая была, с мужичьём резвилась - ой... а что толку... Таперича пострадать можно, а опосля - вжих! И на упокой... Всё по-честному..." - рассуждала она сама с собой.

"Почему ты так плохо выглядишь?" - спрашивала Зверюгина у матери. "Я подарила тебе эту ночнушку на юбилей... А ты до сих пор её носишь... Давай, я скажу Юльке - она тебе новую пришлёт. С заграницы, фирменную... с Нью-Йорку..." Мать Антонины вела себя необщительно. Стоя у изголовья, она угрюмо взирала на дочь чернотой из глазниц. Её тяжёлые седые космы мертвецки тихо колыхались на ветру.

*

Одной из ночей Зверюгина завела с матерью оживлённый спор о том, вечна ли жизнь в Аду или таки можно переместиться в Рай, отстрадав, что причитается. "Это ведь всё равно, как освободиться из тюрьмы за примерное поведение!" - горячилась она. Антонина апеллировала к тому, что Бог милосерден по определению. И если он действительно вездесущ и любит сотворённых им детей, то должен услышать молитвы мученика, коли тот раскается. Аналогия с тюрьмой казалось ей логичной как дважды два. "Иначе выходит, что земные законы гуманней небесных, а библейское христианство не религия, а тиранизм" - аргументировала Зверюгина.

Часа в три ночи какая-то холодная и влажная сила вырвала Антонину из тела. Резко и бесцеремонно - как выдирают гнилой зуб из десны. Зверюгиной показалось, что её выстрелили из волшебной пушки. Предвкушая Вечное Счастье, Антонина вязко растекалась во все стороны. Её сознание оглушительно хохотало. Не то надменность, не то безысходность, не то вселенское самодовольство звучало в этом нелепом, неподвластном человеческому пониманию смехе.

Через несколько кратких мгновений, относительно нашего времени, а может быть и несколькими тысячами лет позже, она ясно увидела своё мёртвое тело. Морщинистое, сероватое и никому не нужное, оно лежало на столе с улыбкой. Врач и медсестра выключали аппаратуру, снимали повязки, накрывали труп простынёй. Задористо похлопывая друг дружку по ягодицам, они хохмили и шли в подсобку пить чай.

"Досадно, что я уже не смогу рассказать о том, что здесь, хоть и неясно, что именно, но определённо что-то есть..." - сокрушалась существо, которое некогда было контролёром Зверюгиной. Безвременное пространство отвечало едва заметными вибрациями.

май 2008

В ОГЛАВЛЕНИЕ