ТИХИЙ ОМУТ
(повесть)




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



Я сижу в кресле-качалке и пролистываю свою жизнь. Моя жизнь — это моя рукопись. Книга, которую я перечитываю заново. Одни страницы скучны, другие смешат, а иные хочется выдрать. Но я не знаю, как выдрать из памяти прошлое.

Мне сорок лет. Я стою возле кровати отца и смотрю на него. Я помню его молодым. Сейчас передо мной старик, доживающий последние дни. Я знаю, что отец скоро умрёт, но не знаю, что он умрёт через пять минут. Он хочет мне что-то сказать.

— Взлететь... — вдруг силится он. — Взлететь выше других можно... Выше себя нельзя...

Я пытаюсь его успокоить. Я выхожу из комнаты и зову медсестру. У неё красивая фигура и татуировка дельфина на шее. Мы возвращаемся с ней к отцу. Отец неподвижно лежит на кровати. У него открыты глаза. В уголках глаз блестят слёзы.

*

Мать скончалась от рака печени, когда мне было тринадцать. Изредка она вставала по нужде из постели, в которой провела несколько лет. Нам с отцом и сестрой по очереди приходилось за ней ухаживать. Матери шёл сорок четвёртый год, и никто из врачей ничего не мог сделать. Ночью обезболивающие погружали её в крепкий сон. Днём в нашей квартире часто раздавались мамины стоны.

Одной из ночей мне не спалось. Я слышал, как родители шепчутся.

— Иван... Ты простишь меня?..

— За что?..

— Дети останутся на тебе...

— Перестань. Ты поправишься.

— Сил больше нет мучиться... Быстрей бы Господь сжалился да к себе забрал...

*

В те годы наша семья напоминала больницу. Мама старалась не подавать вида, но два года тяжёлой болезни подавили её. Кожа её посерела, глаза всегда были покрыты мутно-жёлтой пеленой, а улыбка на губах больше не появлялась.

Похоронив маму, мы остались одни — я и сестра. После маминых похорон отец встречался с разными женщинами. Настя говорила, что папа ищет маме замену. Он появлялся дома всё реже. Уходил отец в пятницу утром, а приходил в понедельник вечером. Иногда исчезал на неделю. Возвращаясь, он вёл себя холодно, будто мы были ему обузой.

Мы ладили с Настей, разделяя обязанности. На мне была уборка и тяжести; сестра отвечала за всё, что касалось еды. Иногда, по выходным, когда отца не было, она приводила домой мужчин. Случалось это поздно, но я всегда просыпался от щелчка дверного замка. По неуклюжему топоту было ясно: Настя приходила домой пьяная. "Только не шуми!" — шипела сестра. "Брат за стеной дрыхнет!" "А большой у тебя брат?" — спрашивал кто-то. "Ага, боишься? Да молодой он ещё... Главное — не шуми..."

Потом они уходили в её комнату, и я больше не спал. До меня доносился шёпот, шорох одежды, шлепки и приглушённые Настины оханья. Утром мы завтракали втроём. Мужчина (нередко это оказывался почти мой ровесник), пытался вести себя, словно он мой отец. Он интересовался планами; спрашивал, слышал ли я о том или об этом. На вопросы я отвечал односложно и нехотя. Прощаясь, я жал руку Николаю. А также Вадиму, Максиму, Кириллу, Борису, Артёму, Джафару и Костику. Про себя я их называл "одноразовые члены". Ни одного из них я не встречал дважды.

*

Мне восемнадцать. Настя выходит замуж. Она мечтала найти особенного мужчину. Особенным оказался Андрей, он работал моделью. Андрей обожал пиво, тренажёрные залы и спортивные передачи. Стройный, скуластый, высокий, немного уперт в суждениях. Чуть более года мы жили втроем. Они выглядели счастливой парой.

Через полгода у Насти появился животик. Тест выявил предпосылки синдрома Дауна. Андрей пропал из дома на несколько дней. Неделю спустя, он объявился и сказал, что не хочет быть отцом инвалида. Он настаивал на искусственном выкидыше. В нашем районе находилась небольшая церквушка. Настя не знала как поступить и решила сходить к батюшке. На правой руке у батюшки Никодима было наколото заходящее солнце.

"Редко, совершив грех, нам удаётся жить в ладах со своей совестью" — сказал он. "Обычно женщина сожалеет. Сожалеет о том, что лишила жизни беззащитное существо, которое сама воспроизвела".

Сын Насти действительно родился с синдромом Дауна. Через неделю Андрей ушёл из дома и больше не приходил. Позже подал на развод. Каждый день Настя плакала. Во время учёбы я подрабатывал в порту контролёром на пропускном пункте. Только на работе, в ночную смену, мне удавалось поспать полных четыре часа. В нашей квартире царила атмосфера бесконечной рутинной возни. Это сопровождалось надрывным детским плачем и Настиными истериками.

Спустя три месяца, ребёнок заболел. Не справившись с гепатитом, он умер. Узнав о произошедшем, отец пришёл в небывалую ярость. "Я этому жеребцу ноги переломаю!" — негодовал он. Кое-как Насте удалось уговорить отца не вмешиваться. Благодаря его давнишним знакомствам, мы погребли кроху на захолустном кладбище близ лесопарка.

Настя увлеклась христианством. Она слушала какое-то "Светлое радио", читала журналы для верующих и ходила в церковь. Порой казалось, в квартире вместе со мной живёт только Настино тело.

Вечерами мы пили с ней чай. Она возбуждённо рассказывала, я слушал. Сестра восхищалась. Она говорила, что её жизнь переменилась, после того, как она отдала сердце Господу. "Я не боюсь смерти, Лёшенька! Меня ведёт Бог! А Бог не допустит, чтобы с его детьми случилось что-то плохое!"

Позже я понял, что лукавое пуританство ведёт к противоположным крайностям. Настя познакомилась с Сергеем. У Сергея оказалась своя квартира. Настя стала твердить, что кроме хорошего мужчины ей больше ничего в жизни не нужно. Она говорила, что внутри так считают все женщины. Настя и Сергей вели открытую жизнь — я всегда был знаком с подробностями. Я знал, сколько раз за ночь они занимаются сексом. Настя рассказывала, что они опробовали всю Камасутру. Мне было известно, что Сергей всегда громко кричит во время оргазма, из-за чего соседи стучат им по батарее. Я знал, что с Сергеем Настя теряет сознание. Три или четыре раза она ложилась на аборт.

Через полгода сестра пришла домой и сказала, что Сергей встретил бывшую одноклассницу. Он был влюблён в неё с восьми лет, и теперь они будут жить вместе. Месяц Настя сидела дома. Она что-то читала, спала, готовила мне еду и смотрела в окно. Два раза сестра неумело пыталась покончить с собой, но её спасали.

Знакомые приглашали нас на дни рождения. Обычно Настя тихонько сидела в углу стола, пила водку и быстро пьянела. Рядом с ней возникал молодой человек — тоже пьяный. Я наблюдал за сестрой. Когда Настя поворачивалась ко мне лицом, её глаза избегали моих.

Он сидит рядом с ней... они держат в руках стопочки... оживлённо беседуют... она сидит в кресле на у него коленях... она целуется с ним... ...они уходят из комнаты... я шатаюсь... я в туалете... я стою и мочусь... с фотографии на стене мне улыбается Диего Марадона... я слышу возню и стоны сестры за стеной... я возвращаюсь за стол... приходит Настя... садится в свой угол... наливает водку... смотрит в окно... по её щекам текут слёзы...

Мы возвращаемся вместе. Мы идём рядом, но держимся словно чужие. Настя смотрит вниз. Я молчу. Настя знает, что я хочу ей сказать. Я знаю, что она знает, и ничего ей не говорю.

*

В то время интернет набирал популярность. Сестра познакомилась с иностранцем — Грэг оказался водителем погрузчика. Он прилетал к нам из Филадельфии, чтобы сделать сестре предложение. В течение месяца они поженились.

В конце девяностых Россию покинули многие. Когда я провожал их в аэропорту, Настя улыбалась. Она улыбалась так искренне, что невозможно было не разделить её радость. Сестра обняла меня и сказала: "Знаешь... Такое чувство, что серость осталась в прошлом. Всё равно что сейчас начинаю жить... Жить счастливо!"

Тогда я спросил её: "Жить счастливо... Это как?.." И Настя ответила: "Это когда тебе не на кого злиться. Ложишься спать и ждёшь завтрашний день с радостью. Потому что знаешь: завтра исполнится сегодняшнее желание".

*

О своих родителях я не знал ничего — смерть отняла у меня мать раньше, чем я что-либо узнал о ней. Общаться с отцом мне удавалось только на наших встречах. Седой, сутулый, насупистый, в клетчатой кепке и кожанке, он суховато спрашивал как дела, как работа. Затем мы пили с ним водку, играли в бильярд и обменивались краткими новостями.

Целый год он жил у одной пожилой женщины — её звали Виктория. Она была старше отца на пять лет. Отец и Виктория расписались, а через три месяца развелись. Затем встретились, чтобы вернуть друг другу вещи. Через месяц вновь поженились, после чего жили в браке ещё три года. В конце концов они разошлись безвозвратно. "Лучше мамы женщин я не встречал..." — грустно шутил он. "А сейчас у одной солдатки живу... Квартира у неё неплохая... И родственников никого..."

Домой отец приходить не любил. Он говорил, что не хочет видеть квартиру, в которой нет матери. О Насте не спрашивал. Однажды украдкой обмолвился, что ему стыдно за дочь. Он укорял и меня за то, что не навещаю маму на кладбище. На каждой нашей встрече (виделись мы не чаще одного раза в год) я чувствовал странную боль. Тупую боль осознания того, что у меня на глазах отец превращается в чудаковатого старика.



ЧАСТЬ ВТОРАЯ



Через два года Настя вернулась обратно. Ей было тридцать четыре. Тогда впервые на её голове я увидел седые волосы.

Мы сидели на кухне всю ночь. Мы беседовали. Тусклый кухонный свет. Дворовая чернь за окном. И мамин портрет на полке. И телевизор "Юность", чуть слышно брюзжащий в углу. Когда Настя отворачивалась, я смотрел на её лицо. Это была Настя. Моя Настя. Надтреснутая нижняя губа. Пусть и морщинки на веках, но те же веснушки. И те же обгрызенные ногти. Она грызла их с самого детства. За этим столом мы кидались друг в друга печеньем. Мы смеялись. Мы выпили целую бутылку водки. А потом ходили ещё за одной к армянам в палатку. Настя не могла наговориться.

— Сперва казалось, будто я из тюрьмы вышла! — волновалась она. — Всё удобно! Всё для людей! Чистота! Незнакомые улыбаются! Но это только сперва … А потом... потом поняла, что в тюрьму я села только сейчас... Они живут как станки! В семь – на работу, в двенадцать – обед, в пять – с работы. Вечером — телевизор, ужин и спать… Раз в неделю — за жратвой в супермаркет... По выходным — кино, бары, шоппинг. Туда не ходи! Сюда не ходи! А куда ходи, там веди себя как дрессированная макака... Это чужой монастырь, Лёш... Свободная страна, где школьников учат стучать друг на друга и петь гимн по утрам. Там обдолбанных негров, — из клипов по телеку, — боится полиция. Там соседи друг с другом судятся из-за нестриженого газона!

— У нас телевизор посмотришь, — вставляю, — так вообще в людей верить разучишься... Ну, а с Грэгом у вас как? Он ведь тебя любит...

— Любит... — усмехнулась сестра. — Меня все мужики одинаково любят… Тело вблизи, а душу на расстоянии... Пашет Грэг две недели по двенадцать часов за день — трактор свой водит. А потом приезжает и четыре дня дома сидит. Живёт неплохо, но скукотища — хоть вой. Дай ему ещё десять жизней, так он и их одинаково проживёт. Поговорить не о чем... Я его спрашиваю: "Грег! Знаешь, кто такой Ленин?" Он мне: "Президент России. При коммунизме..." Я ему: "Хорошо. А Сталина знаешь?" Он: "Конечно знаю! Сталин — самый лучший президент. Помог Америке фашистов побить!" Я говорю: "А Вторую Мировую кто выиграл?" А он мне: "Как это кто? Оф кос Америка!"

Так с ним и жили два года... Я ему про жизнь, а он мне про колу и гамбургеры. Никому мы, Лёша, не интересны с нашей многострадальной историей... Россия для них — другая планета. Как жить с человеком, которому до фонаря как твоя душа, так и культура?.. А сперва угрызалась... Господи, думаю, чего ж тебе ещё, дуре, нужно?.. Чуть ли не из помойки вытащили, в уютный дом посадили, кормят вкусно, работать не заставляют. Знай — чистоту наводи, шмотьё стирай да мужику давайся раз в две недели. А станет скучно — заведи себе блог в интернете и хвались перед зеваками, как тебе повезло в жизни... Не могу я так, Лёша! Другие могут, а я не могу...

— Ты не одна... — утешаю. — Это трагедия нашей нации... Из русских, в новой среде приспосабливаются лишь те, у кого в роду был хотя бы один еврей…

— С друзьями его познакомилась, — продолжает. — В баре сидели. Так они, пока трезвые были, на стенку пялились — там на большом экране хоккей. А когда окосели, сразу на мою грудь. Молодец, говорят, Грег! Девки в России — супер! И по плечу его хлопают. А потом как давай рыгать на весь бар! Порыгали и понеслась — кто про что... Одни про Симпсонов, другие — про порносайты, а третьи — про игровые приставки. А ведь им уже всем за тридцать!

— Представь, — говорю. — Водитель бульдозера из Сибири привёз к себе жить молодую американку. Абсурд. Если у них всё так плохо, почему они живут лучше нас?

— Не знаю... — вздохнула Настя. — Проблема в том, что если быдлу дать много денег, это ничего не изменит... Будет такое же быдло... Только с деньгами...

Я встал, выключил чайник, заварил чай и разлил по чашкам. Мы обожали чаёвничать. Больше всего мы любили зефир в шоколаде — за один раз могли съесть всю коробку. Настя продолжила:

— Кино у них в магазине нашла — "Москва слезам не верит"… Дублированный. Знаешь, за что этот фильм отхватил Оскара? Не за игру актёров... Не за торжество феминизма... А за то, что там американскую мечту поучительно показали. И хэппи энд! Посмотрел Грэг и говорит: "Толковый фильм, жизненный... Тяжело бабе пришлось, а она не сдалась и своей цели достигла. Я вот тоже начал с грузчика, сейчас трактор вожу, а скоро повысят и буду командовать участком погрузки!" Я говорю ему: "Одни молятся Богу, другие — высоким доходам. Не одно ли и то же?" А Грэг мне: "У нас в Америке есть поговорка: если человек здоров, но беден, значит он глуп".

— И у нас есть свои Грэги, — подбадриваю. – Только на них русская земля и держится...

— А знаешь, что больнее всего видеть? — нахмурилась Настя. — Поведение соотечественников. Гуляла я там с одним хмырём... Пока Грэга не было... Стою, смотрю на витрину, вдруг сзади: "Простите, вы из России?" Оглядываюсь — стоит паренёк в дутой куртке, ряха — "мэйд ин Раша". Представился, кофе мне предложил. Ну, в общем, жила я с ним пару месяцев, перебежками... Да что тут рассказывать — всё то же самое... На рождество говорит мне: "Насть! Сходим на вечеринку? Все будут с жёнами, а я один... Поедим, выпьем, на людей посмотришь. Пойдём?" "Ну, пойдём" — говорю. Всё равно делать нечего.

Пришла я туда, Лёша... Да только людей не увидела. А сходила в театр восковых фигур... Как дворняга захиреет среди попугайчиков, так и русский человек не приживётся на Западе. Не тот русский, что по паспорту русский... А тот, что мыслит как русский... У нас и законы разные, и книги, и воспитание...

Короче, гляжу я на Васю и вижу: стесняется Вася того, что он Вася. Даже зовёт себя Биллом... Не дай Бог прочухают беспородную советскую родословную! Суетится средь них, как попка чирикает да хохочет над несмешными шутками. Преуспевающий Билл! А через пару часов курит с тобой на улице и опять — родной лопушок Вася… И улыбка с лица сошла, и проблемы нарисовались, и в глазах понурость... Ляжет спать, а утром снова счастливый Билл! Талдычит как малахольный "Хау ар ю! Хау ар ю!" Без слёз не взглянешь...

Никто с тобой там не будет дружить просто так. Пока ты полезен, тебя замечают, любезничают. Но если с тебя нечего взять, ты — пустое место. Только тебе никогда об этом не скажут. Сгримасничают улыбку "номер пятнадцать" и сам всё поймёшь.

— А у нас, в России?.. — спросил я её. — У нас всё иначе?..

— Да и у нас хамелеонов хватает... – согласилась сестра. — Но мы не прячем своё отношение.

— Не прячем... — поддакиваю. — Если шлём, так шлём с чувством... И в морду, если плюём, так со всею душой...

— Один ты у меня, Лёшка... — усмехнулась Настя. — У меня и подруг-то нет настоящих... Только ты меня любишь... И я тебя люблю... Знаешь... Не жалей меня, что б ни случилось, ладно? Ты пожалеешь, я и раскисну. А мне нельзя...

— Хорошо, — говорю ей. — А помнишь, когда-то ты говорила, что тебя Бог по жизни ведёт?

— Помню... – задумалась. — Недавно сон странный приснился... Будто я умерла. Сижу рядом с телом, смотрю на него, а что делать — не знаю. Дай, думаю, обратно залезу — вдруг оживу?.. Тут потолок раздвигается, а оттуда голос: "В Рай грязным нельзя. И в Ад бесполезно — разницу не почувствуешь... Дам тебе жизнь вторую, на выбор. Будь либо шалавой, либо монахиней. Что выбираешь?" А я ему отвечаю: "Монахиня может стать шалавой. Но шалава не станет монахиней. Лучше ещё одну жизнь проживу шлюхой, чем хотя бы минуту побуду ханжой..."



Какое-то время мы оба смотрели в стол, сидя в гробовой тишине. Из соседней комнаты напомнила о себе секундная стрелка.

— Разве ты шлюха? — взглянул я Насте в глаза.

Настя встала из-за стола и поставила чашки в раковину.

— Со стороны виднее... — сказала сестра. — А я на том месте проснулась... Потом целый день плакала... Давай спать? — предложила она, помолчав. — Уже пять утра...

Мы разошлись по кроватям. Мне не спалось — я думал о Насте. Внутри я был рад, что сестра вернулась. Наверное, если бы мама была жива, она бы тоже обрадовалась. Но мамы нет. С этими мыслями я уснул.

Проснулся я ближе к двенадцати. От похмелья голова раскалывалась напополам. Я вышел на кухню, чтобы поставить чайник. На столе лежала записка:

Алёша.

Извини, что не попрощалась...
Не смогла бы смотреть тебе в глаза после того, что рассказала вчера.
Хочу семью и ребёнка. Меня не ищи. Найдусь сама, как только дела поправятся.
Увидишь папу, обними и поцелуй за меня.
Прошу, не думай обо мне плохо.

Настя


*

Мне двадцать три. Однажды Настя напилась и сказала, что от обезьян произошли только женщины. А мужчины — человекообразный скот. "Они наживают со мной опыт, а потом находят студентку, что помоложе, и женятся".

Мне двадцать пять. Один из Настиных бывших пригласил её к себе на свадьбу. Он хотел расстаться друзьями. Когда поздравляли по очереди, сестра взяла микрофон и при всех наговорила про жениха самых исподних гадостей. Её выгнали с праздника. "Чтобы знала, овца, за кого собралась!" — с гордостью поясняла она.

Отношения с мужчинами сестра разрывала легко. Для это ей было достаточно малейшей оплошности. Настя говорила, что если мужчина после себя в душе не смыл волосы, она теряла к нему интерес. "Из двух зол я предпочту свинье бабника" — была её любимая поговорка. Я считал, что она обречена на одиночество. Но держал своё мнение при себе.

*

Достав анальгин, я проглотил две таблетки и побрёл обратно к кровати. Провалившись в неё до самого пола, я бесконечно стекал сквозь этажи огромной резиновой каплей. Мне снились невесёлые сны.



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ



Я встаю с кресла-качалки и хожу по земле, растворяясь в холоде ноябрьской сырости. Гнилая листва налипает на обувь... Слабый солнечный свет тщетно пробивается сквозь серую пелену... Мне девять лет. Воскресенье. Родители с Настей ушли на рынок. Я один дома на целый час. Я не знаю, чем мне заняться. Я беру выжигательный аппарат "Силуэт" и пластмассовых ковбоев-солдатиков. С Настей мы их называли "ковбойцами". Я вынимаю из коробки фанерки с выжженными рисунками ёжика и собачки. За эту собачку отличник Костя на уроке труда заработал пятёрку. Я включаю аппарат и жду, пока он нагреется.

Я выжигаю в груди "ковбойца" огромную рану. Наверное, такая рана получится, если в человека попадёт снаряд. Я прожигаю ещё две ямки у него в спине. Я беру из маминой тумбочки красный лак для ногтей и заполняю им рану — раны должны выглядеть ранами. Я ставлю "ковбойца" на стол и смотрю на него. Мне кажется, что ему очень больно. Я беру другого "ковбойца" — с пистолетом в руке — и иду с ним на кухню. Я включаю газ и ставлю на плиту ковшик с водой. Я дожидаюсь, когда вода закипит и бросаю "ковбойца" в кипяток. Огромные пузырьки надуваются и лопаются вокруг человечка. Он терпит. Он не кричит. Кажется, он даже чуть-чуть улыбается. Я выключаю газ, сливаю воду. Я беру "ковбойца" и начинаю заламывать ему руки.

Он мягкий, точно из проволоки. Я гну ему руки. Теперь он держится за живот. Я снова включаю свой выжигательный аппарат. Я прожигаю в его животе дыру. Я заполняю дыру лаком и вставляю туда иголку. В живот "ковбойца" вонзили копьё! Я достаю из-под шкафа кусочек проволоки. Я делаю виселицу. Сейчас я повешу троих предателей. В двери лязгает ключ. Вернулись сестра и родители. Я убираю игрушки под шкаф и иду их встречать. Мне принесли мороженое "Лакомка".

*

Я не верю в параллельные миры. Но я верю в сны. Обычные сны, что мне снятся. Треть жизни я живу в королевстве абсурда. Треть жизни я — герой водевилей. В этих мирах я радуюсь искренне. Искренне и страдаю. Там я могу быть шутом, королём, зрителем, палачом, проповедником. Но только не кукловодом.

В этих маленьких жизнях я овладеваю женщинами, которые никогда не узнают, как безумно я их хочу. В этих вселенных меня унижают люди, которые никогда не узнают, как я их боюсь. Боюсь потому что ненавижу. И ненавижу потому что боюсь.

Мне пять лет. Я вижу во сне свою бабушку. Голая, она сидит на кресле и пристально смотрит на меня. Огромные груди свисают ей на живот. Я беру кухонный нож и бью её. Она вздрагивает. Она кричит. Из её живота льётся кровь. Мне страшно. Я бью бабушку ножом в голую грудь, в голый живот, в голый пах, в голые ноги. Она громко кричит. Она истекает кровью. Мне страшно. Я плачу и просыпаюсь. Рядом загорается свет. Я вижу лицо испуганной мамы. Я ничего не рассказываю и засыпаю обратно. Я запоминаю сон на всю жизнь.

Мне шестнадцать. Я просыпаюсь от шороха. В комнату кто-то входит. Это покойная мама. Она ложится рядом со мной. Я говорю ей: "Ты умерла". Мать отвечает: "Я знаю". Она взлетает и падает на меня. Я издаю беззвучный крик и просыпаюсь. Дверь открывается. В комнату входит покойная мама. Я вновь говорю ей: "Ты только что приходила". Она отвечает: "Это была не я". Она взлетает и падает на меня. Я снова беззвучно кричу. Громадной холодной тушей мама вдавливает меня в кровать. Я вздрагиваю. Я зажигаю свет и сажусь. Далеко за окном лает собака. Я встаю. Я открываю дверь и смотрю в коридор. Там никого нет. В подъезде внизу мне слышится мамин голос. Хлопает дверь.

Мне двадцать один. Я лежу в гробу, который несут по улице. Я любуюсь небом и слушаю марш Шопена. Я слышу смех. Заразительно звонко смеётся женщина. Я поднимаюсь в гробу и вижу — хохочет девушка — она показывает на меня пальцем. Я смотрю на себя: на мне нет одежды! Я выпрыгиваю из гроба. На улице много людей. Они смотрят на меня и смеются. Я бегу от них. Я прикрываю свой стыд. Я натыкаюсь на лица людей. Со многими я знаком, но не знаю как их зовут. Я выбегаю на улицу. Пытаюсь ловить такси. До моего дома две остановки на сорок восьмом троллейбусе. Я бегу к метро, но меня не пускают. Голого, меня тащат в милицию. Я возбуждён. Я медленно просыпаюсь. Я радуюсь тому, что это был сон...

*

Мне двадцать девять. Отец живёт с женщиной, Настя в Америке. Я возвращаюсь домой. Декабрь. Темно. Я иду по аллее, вдыхая морозный воздух. Метрах в двадцати от меня ссорятся люди. Это девушка с парнем. Они младше меня лет на десять. Они пьяные. Парень ругается и уходит. Девушка догоняет его. Сзади, она бьёт его кулаком в лицо. Парень оборачивается. Он наносит ответный удар. Девушка падает. Он пинает её ботинком в лицо. А потом ещё один раз. И ещё. "Никогда, сука, не бей меня по лицу!" – орёт он. Два раза он лупит ногой её в грудь и топчет в живот. Он уходит. Девушка поднимается. Она плачет. Она извергает вслед парню грязную брань. Из её носа течёт кровь.

Я стою и смотрю. Я стою и смотрю, как приросший. Я презираю себя. За нежелание вмешиваться в животные отношения. Презираю за всё остальное, за чем я скрываю трусость и скотство.

*

Мне двенадцать. Я на юбилее у деда — ему шестьдесят. Обычно дед не любил выпивать. Но когда выпивал, осушал полуторалитровую бутылку водки. Так у него начинался запой. В запоях он проводил не более двух недель.

Иногда дед водил меня в спальню и показывал штангу. "Все шестьдесят лет я никого не боялся" — говорил он. "Но я не бил первым... Никогда. Не бей. Первым. Только тогда правда будет твоя. А если били меня, то и я бил в ответ. И наносил я только один удар. После моего удара человек падал". Усмехаясь чему-то, дед смотрел в окно. "Бывало… усердствовал..." — добавлял он. "Но скажу тебе Лёшка, наверняка... Будешь меня вспоминать…" — он облизывал сухие губы и выдыхал: "Дедом своим гордиться... можешь..."

Мы с отцом изредка навещали деда по праздникам. Вдвоём они выпивали. Традиционно сидели на кухне, ели яичницу и хмуро о чём-то беседовали. Иногда разговор прерывался звоном стаканов, звяканьем вилок и чавканьем. Я тоже ел, а потом шёл в соседнюю комнату и включал телевизор. Порою дед заходил ко мне и запирал дверь изнутри.

"Когда был чуток постарше тебя" — начинал он. "Водился я с кодлой бездомных... И был у нас заводила... По прозвищу "окулист". Знаешь за что? Долги выбивал из тех, кого мы заставляли делиться. В округе были наслышаны, поэтому народ всегда отдавал. А тем, кто начинал крутить мульку, окулист вырывал глаз. Не выбивал. Не выкалывал. Именно вырывал. Точным резким движением. А по натуре тихоня — ни разу голос не повысит и спокоен как камень..."

"А что он с глазом делал?" – перебивал я деда. "А глаз..." — отвечал дед. "Глаз он нам приносил. Как трофей. Показывал и говорил: "Зрачок не расширился... Значит не успел испугаться". А потом клал этот глаз на асфальт и давил как окурок..."

Тяжёлый взгляд деда я не мог вынести дольше секунды. Чаще всего я смотрел в пол. Иногда машинально переводил глаза на его лицо и тут же соскальзывал на стенку. На настенном ковре узоры из черных кружочков вписывались в бежевые квадратики. Квадратики завивались, впадая в большие бордовые ромбы. Кружевным обрамлением ромбы вились, сплетаясь с другими бордовыми ромбами.

"А рассказал я тебе затем..." — продолжал дед. "...что недавно встретил я этого окулиста. Отсидел двадцать лет. Знаешь, кто он теперь? Протоиерей Никодим. В церкви работает. Так, он мне сказал: "Кто по дурости думает, что не нужно себя ни в чём ограничивать, тот не ведает, как ему это аукнется в старости..."

Поэтому хочу тебе посоветовать, Лёша. Будешь драться — дерись. Но не казни... И не калечь".

*

Дед умер за год до возвращения Насти из Соединённых Штатов. Умирал он в мучениях. На похоронах были я, отец и какие-то седые угрюмые люди.

За полгода до смерти дед перенёс инсульт, после чего у него отнялась почти вся правая половина тела. Какое-то время он передвигался на инвалидной коляске, но однажды упал и трое суток пролежал без сознания. После этого его положили в больницу. Ещё через пару месяцев он перестал чувствовать обе ноги. Всё, что ему подчинялось, это — левая рука и какие-то мышцы лица. Он что-то мычал как немой — из его речи с трудом можно было выхватить слово. Перевернуться в кровати без помощи он не мог. Каждый час медсестра протирала ему пролежни.

Одной из ночей дед хотел отравиться. Едва дотянувшись до бутылицы с протирочной жидкостью, он выпил её до дна. Раствор изопропилового спирта с мылом вызвал расстройство желудка и резкие колики в животе на несколько дней. Два раза он вытягивал из-под себя простыню, привязывал к батарее и пытался удавиться на ней. Но у него не хватало сил сбросить тело с кровати. Дежурная няня рассказывала, что скончался дед в половине шестого утра, находясь в глубоком бреду.

*

После ночной беседы на кухне я не видел Настю около года. Когда я подходил к подъезду, меня кто-то окликнул: "Алёша!" Я обернулся и увидел сестру. Поначалу я её не узнал — Настя выглядела очень эффектно! Выразительный макияж, нежно-сладкий аромат духов, подобранная со вкусом одежда. Но главное — она улыбалась! Последний раз эту улыбку я видел в аэропорту три года назад.

Настя познакомилась с коммерческим директором одного московского банка. Каждую пятницу она посещала дорогой ночной клуб. Её единственная подружка Алёна трудилась там официанткой. Когда у Алёны выпадала ночная смена, Настя проходила бесплатно. Весь вечер сестра сидела за барной стойкой и пила через трубочку простую водопроводную воду. Она делала так, пока её не заметил Артур Николаевич.

"Если у мужика дешёвая обувь, а часы ещё дешевле, это человек с хреновым вкусом" — любила говорить Настя. "Больше одного раза я на такого не посмотрю". После тридцати сестра в основном встречалась с женатыми. К её увлечениям я относился скептически: романы были непродолжительными и приносили разочарования. Но сейчас в её голосе звучали нотки надежды — Настя снова делилась происходящим со свойственной ей открытостью.

*

Все ночи Артур Николаевич проводил с женой и двумя детьми. По словам сестры, у его супруги, после рождения второго ребёнка, произошли гормональные сбои, в результате которых она потеряла либидо. Вскоре Артур Николаевич познакомился с Настей.

Для встреч с ней он купил однокомнатную квартиру в районе "Братеево", которую переписал на сестру. Они уединялись там вечерами по будням. К Насте Артур Николаевич относился с уважением и дарил дорогие подарки. Обещаний никогда не давал. Выходные Настя проводила либо одна, либо со случайным мужчиной, а иной раз приглашала в гости меня — чаёвничать. Обо всём об этом я узнавал из её рассказов.

Сестра выглядела будто была влюблена. Зная Настин характер, я полагал, что для неё это должно быть унизительно — довольствоваться ролью страстной и мудрой любовницы. Впрочем, видя её радость, я старался не думать об этом.

Артур Николаевич сразу завоевал мои симпатии. В нём было что-то, что не может оставлять равнодушным. Выглядел он не броско, но с явной изюминкой. Слегка смугловатый, черные вьющиеся волосы, небольшое уютное брюшко. Заметив, что я покосился на его живот, он сразу похлопал себя по нему. "Полные люди..." — пошутил он — "... делятся на два типа. У одних под кожею жир. У других — жизненный опыт".

Он не выговаривал букву "Р", отчего его речь напоминала мурлыканье кошки. Рассказывал Артур Николаевич негромко, но так увлекательно, что его всё время хотелось слушать. Когда он смотрел, его карие глаза поблёскивали грустинкой.

С ним всегда была какая-нибудь книга. Ироничные детективы, интриги и большинство современной прозы он называл "вокзальной". "Такое книгой назвать лестно. Чтобы топить печку, дрова дешевле купить" — говорил Артур Николаевич. "Творец, который творит для массы – не творец, а ремесленник" — добавлял он.



ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ



Одной из сентябрьских пятниц Настя позвонила мне и пригласила к себе на ужин. Когда я приехал, Артур Николаевич сидел в уголке на диване. Он встретил меня с улыбкой, легонько пожал руку и пригласил за стол. По его спокойному виду я понял, что эту ночь он проведёт здесь.

После ужина Артур Николаевич что-то достал из своего дипломата — это оказался крошечный сверток. "Хотите гашиш?" — спросил он, разворачивая его.

Раньше мы с Настей пробовали курить коноплю, которой её угощали случайные типы. Всё, что мы ощущали — это сонливость и внезапные приступы смеха. Агрессивного, неугомонного, беспричинного. Достаточно было включить телевизор, и идиотский хохот не заставлял себя ждать.

С Артуром Николаевичем я понял, что эффект во многом зависит от атмосферы и от того, с кем ты в неё погружаешься. Я не знал, что простая беседа может приобрести принципиально иной эмоциональный оттенок; создать настроение, способствующее вдумчивому осмыслению услышанного.

Гашиш напоминал маленький очерствевший кусок пластилина тёмно-коричневого цвета. Артур Николаевич отщипнул от него пару мизерных крошек и положил в миниатюрную трубочку. Затем он подошёл к окну, чиркнул зажигалкой и быстро вытянул свою порцию. Выдохнув дым через форточку, он предложил нам. Мы с Настей переглянулись и согласились.

У меня слегка потемнело в глазах, я присел на диван и перестал чувствовать время. Мне почудилось, будто в квартире много людей, и будто Артур Николаевич с Настей беспрестанно галдят. Я посмотрел на них и увидел, что они действительно о чём-то беседовали, но размеренно и негромко.

— Религии — это песок, куда лодыри прячут свои головы, — рассуждал Артур Николаевич. — Если б не религии, мы бы гораздо дальше продвинулись в технологических достижениях!

— Когда критикуешь, надо предлагать что-то взамен, — парировала Настя. — Народ не может жить без наркотиков. А из всех наркотиков, религия — самый безобидный.

— Я предлагаю космополитизм, — говорил Артур Николаевич. — Космополит знает, что есть разные мнения и уважает каждое. И всегда вежлив. Такой подход не нуждается в сегрегациях.

— Космополитизм — это другое, — отвечала Настя. — Это уважение права на израильский комплекс…

— Про стокгольмский синдром слышал, — удивился Артур Николаевич. — Про израильский комплекс не приходилось...

— Негры обижаются на шутки про евреев. Евреев задевают шутки про негров, — пояснила Настя. — Причём, этот комплекс свойствен не только евреям и неграм.

— Ты всё-таки гадкий человек, Анастасия, — возмутился Артур Николаевич. — Гадкий и пакостный. За что и люблю!

Мне не хотелось встревать — было лениво. Сросшись с мягким креслом, я тихонько сидел и слушал чудесатую околесицу, которую они несли. Когда Артур Николаевич отводил глаза, говоря с Настей, я незаметно наблюдал за ним. Он был старше меня всего на десять лет. Но у меня ни разу не возникло желания обратиться к нему на "ты". С непередаваемой горечью я чувствовал, что мне всё ещё не хватает отца — последнего родного нам человека.

В какой-то момент я заставил себя взглянуть на часы. Время перешло за полночь.

— Хорошо у вас... — сказал я с сожалением. – Но мне пора ехать... Метро закроется.

*

В тот вечер я видел Артура Николаевича в последний раз. После этого он внезапно пропал. Его не было около шести месяцев — на работе не появлялся, на звонки и письма не отвечал.

Один рыбак нашёл его труп в апреле, в подмосковном пруде. Пролежав целую зиму, он настолько разбух, что, всплыл, вытянув за собой полупудовую гирю. Об этом писали в газетах. Смерть наступила от полученного огнестрельного ранения в голову. Следствие рассматривало мотивы заказного убийства, связанного с его банковской деятельностью.

Настя не находила себе места — мне стоило огромных усилий отговорить её приходить на похороны. К тому времени она была на восьмом месяце и ждала мальчика. Сестра говорила, что молится — лишь бы ребёнок родился здоровым. Я навещал её и видел на тумбочке иконку Святой Богородицы. Сына она решила назвать Артуром — в честь отца. По-южному смуглый, кареглазый, с чёрными кудряшками, младенец действительно походил на Артура Николаевича.

После родов Настя совсем отдалилась. Меня ни о чём не просила, старалась справляться сама. Пять лет мы почти не общались — каждый жил своей жизнью. По традиции, мы звонили друг другу на Новый год и чтобы поздравить с днём рождения.

Несколько раз я пытался звонить просто так. Я скучал по Насте. Скучал по её лицу, её смеху и юмору. Часто мне вспоминались её слова. "Все мужики одинаковы. В постели им нужна проститутка, а в быту — мамочка. Но интересен лишь тот, у кого за душою не пусто". Всякий раз, когда я дозванивался, в трубке слышался незнакомый мужской голос, а затем возникал небольшой диалог:

— Здравствуйте. Будьте добры Настю...

— Кто её спрашивает?

— Брат.

— Брат? Настя не говорила, что у неё есть брат... Что надо?

— Я хочу поговорить с сестрой.

— Её нет. И больше не звони сюда, понял?

Так происходило из раза в раз. Настя не перезванивала. Чем занимался отец, мне было неведомо — трубку никто не снимал. Я листал семейный альбом, что хранился в нашей квартире. Я вспоминал нас. Казалось, благодаря маме, чужие друг другу люди жили вместе. Спустя двадцать шесть лет, эта пора вспоминалось как полузабытый сон.



Наши телефонные беседы с Настей вошли в другую стезю. В её голосе уже не звучал присущий ей девичий задор. Все новости и переживания были только о сыне. Фразы начинались либо с "Артурчик у нас уже…", либо с "А мой Артур тоже…". Если я что-то рассказывал, Настя вскоре перебивала меня, и тема вновь переводилась на Артурчика. Я умолкал и слушал её с изумлением.

Артуру было семь, когда он утонул. Алёна, — официантка из московского клуба, — пригласила Настю к себе на дачу. С молодыми соседями они пили пиво и ели шашлыки. Артур втихаря уехал на весипедах на пруд с местными ребятишками. Там они прыгали в воду с тарзанки. Через час его удалось найти и поднять со дна. Перепуганные мальчики рассказывали, как он кричал, что ему свело ногу.

В отчаянии Настя разыскала отца и просила его помочь похоронить сына. Беседовали они недолго. "Дети от всякой подмётной швали не будут лежать в семейном захоронении" — ответил отец.

Я пытался смягчить его, но он стоял на своём: "Как залетать да аборты делать, тут ей никто не указ!" — огрызался отец. "А как жареный петух сзади подкрался, мигом про папу вспомнила! Дай Бог, чтоб впрок пошло. Впредь головой будет думать..." — процедил он. Общими силами мы с Настей похоронили мальчонку на том же кладбище — там где лежал её первый малыш.

Месяц я жил у сестры. Я старался быть рядом. С утра до вечера Настя проводила в кровати. Накрывшись шерстяным одеялом, она смотрела в одну точку. Настя могла не есть несколько дней. Иногда поднималась и шла готовить. Она говорила, что скоро из садика вернётся Артурчик и нужно сварить суп — он любит уху.



Мне сорок. Субботним вечером мне позвонили из тридцать седьмой городской больницы. "Сухарев Алексей Иванович?" — спросил голос в трубке. "Да" — ответил я. "Ваш отец со вчерашнего дня у нас" — сообщил голос. "Если будете навещать, то по будням — с восьми до шести, в выходные — с десяти до пяти".

Я позвонил Насте.

— Отец в больнице, — сказал я. — Съездим к нему?

— Он мне не отец, — отрезала Настя.

"Солдатка", у которой папа жил в последние годы, умерла прошлым летом, оставив квартиру ему. Кроме меня в больницу к отцу никто не наведывался. Он сказал мне, где лежат документы и просил распорядиться квартирой как сочту нужным. "Об одном прошу..." — наказал он. "Не позорь нашу фамилию".

Провожал я отца один — к тому времени из его друзей в живых уже никого не было. Сестра сказала, что не сможет прийти, потому что Артур простудился.

Через несколько месяцев Настя выбросилась из окна. Её квартира в "Братеево" находилась на двенадцатом этаже блочного дома. На опознании мне сообщили, что в крови обнаружили высокую дозу метадона. Я заходил к ней в квартиру — она не оставила мне записок. На диване лежали детские вещи, фотографии и пустой пластиковый шприц.



Мне сорок два. Я похоронил сестру там же где и отца. Здесь покоятся он, мама, его родители и Настя. На плите осталось последнее место. Я больше не буду сюда приходить. Я не хочу быть живым мертвецом, навещающим собственную могилу.

Мне пятьдесят. Я сижу в кресле-качалке и листаю свою жизнь. Моя жизнь — это моя рукопись. Книга, которую я перечитываю снова и снова.

Одни страницы скучны, другие смешат, а иные хочется выдрать.
Но мне не под силу выдрать из памяти прошлое.

скачать саунд-трек

осень 2009

Counter.CO.KZ

В ОГЛАВЛЕНИЕ