Исповедь свиньи
(вегетарианская повесть, часть первая)


Спокойствие – следствие готовности.
Блюдение готовности – победа над страхами.

Как уже сообщалось ранее, мой дом часто посещают всякие гости. Они шествуют мимо, идя из ниоткуда и являются, как правило, неожиданно. Одни гости хуже татарина. Другие лучше татарина. Однако я не противлюсь визитам – в моём доме нет дверей да и сам я гостеприимный человек. Буквально месяц назад меня посетил ни лучше, ни хуже, а просто киргизский татарин по имени Черкиз Каракумович Арбатов.

Могучий советский писатель был одет подобающе: шаровары алого цвета, заправленные в кирзовые сапоги, панамка с пластиковым козырьком и надписью “Таллин“, двубортная шинель. Вечерело. Не смотря на июльский зной изо рта писателя клубами валил пар, из ноздрей торчали две аккуратные сосульки. Ухабистым движением он скинул шинель, немного потопал и обтёр налипшую на кирзачи глину о шкуру панды, лежавшую у меня в прихожей для уюта. Торс писателя был густо усеян пирсингом – тысячи маленьких колечек служили Черкизу Каракумовичу прочной кольчугой.

- Ну чё, мордастый, авось не чаял? – хрипло кинул он мне, шмыгнул носом и, не снимая сапог, прошёл в комнату. Его взгляд упал на стоявший в углу кальян. – Ага-а! – страждуще выдавил Арбатов, потирая озябшие лапищи.

Слава богу. Специально для таких случаев мой кальян всегда был заряжен волшебным снадобьем.

Писатель сел на пол и по-хозяйски принялся орудовать с кальяном. Мне стало не по себе, я вспомнил первое правило ада: “Не хочешь казать свой страх? Веди себя с дьяволом на равных”. “Не советую” – тут же огрызнулась широкая спина Черкиза. Первое правило рая гласило: “Боишься скалить клыки? Кажи позитив”. Я никогда не любил позитив, но сообразил, что нужно беззлобно пошутить.

"Беззлобно не получится. Ты злишься" - глухо, но доходчиво сказала спина татара. Она и продолжила: "Запомни раз и навсегда: когда человек злится, он злится только на своё бессилие. Это арийская истина".

Истина, истина, истина. Есть в этом слове загадка... Стоит его услышать и точно какие-то чары заставляют искать опровержение постулату, преподнесённому под видом истины. А может быть эти чары не более чем дух противоречия или старческая недоверчивость.

Тем временем злобный татар протянул мне кальян и скрежетнул сдавленным голосом: "Вдыхай".

* * *

Я вдохнул, смягчился и на сердце потеплело. Всё-таки хороший он человек, этот Черкиз Каракумович. На несколько минут мы оба выпали из нашего микропространства. Я почувствовал как молекулы тетрогидроканнабиола всосались через слизистую, и как произошла их диффузия с молекулами серотонина и адреналина. Некоторое время мы пребывали в какой-то ультразвуковой тишине. Спокойствие нарушил я первым:

- Да! - вскрикнул мой рот.

Арбатов вздрогнул и обратил на меня свой мутноватый взор. Я почувствовал себя ведущим капустника, меня понесло, и я затараторил:

- У меня есть к вам два вопроса, и я начну с главного: разрешишь ли ты мне перейти на "ты". И, раз я уже перешёл, как тебя называли в детстве?

- Чик... – выпалил Черкиз, после чего залепил рот руками и покраснел.

- Очень приятно. Чик-чик. Чик-чирик. Дай чирик? Ножичком чирк!.. Чук и Гек. Чак Норрис. Чакры. Чукча. Чек. Чики-поки... Чиграш!

- Если будешь дразниться, возьму и уйду, - обиделся Черкиз, выпятив нижнюю губу.

- Согласен, прости. Мне хотелось тебя развлечь. Знаешь, бытует такое мнение, что классику должны читать все. И в чём-то это утверждение верно - классики описывают нечто типовое, что всем понятно. Но иногда в книгах встречаются вещи, которые устаревают. Ты понимаешь, о чём я?

- Не совсем.., но догадываюсь...

- Сейчас поймёшь. Сравни Тургенева с Мураками или поставь Толстого рядом с Пелевиным. Вроде как пишут-то об одном и том же – о жизни. Но у последних взгляд более свежий и размышления менее пространные.

- А-а.., понятно... - безучастливо пробасил Арбатов. - Так бы и сказал...

- Вот я современник, и сам больше люблю читать современников. Современник может рассеять наивный идеализм классика. Он может раскрыть перед читателем картину мира в деталях... Развернуть её в красоте злободневности!

- Угу... и чё?..

- Я считаю, это результат духовной эволюции культурных слоёв общества!

- Слушай! Хватит мочиться мне на уши! – вспылил Черкиз. – Что за идиотская тема?!

- Ну, хорошо, хорошо. Давай тогда поговорим о твоём творчестве. Ты хотел бы узнать всё, что я думаю о твоей странной писанине?

- Ещё бы! - оживился Чик. - Конечно вываливай!

- А правда, что роман "Плаха", отражающий проблемы наркотизации общества, это заказ ЦК КПСС?

- Чёрт... Откуда ты узнал?

- Я вообще осведомлённый человек.

- Каюсь, это так. Разве можно от души писать такую, назовём своим именем, дрянь.., - ответил Черкиз. Глаза его обеспокоенно забегали.

- А вот и не дрянь, Чик, вовсе не дрянь. То, что трава наркотик это думают трусы, лентяи и те, у кого не все дома. Лично мой интерес вызывает не твой пропагандистский маразм, будто потребление конопли влечёт деградацию... И даже не тема насилия над природой, а совсем другое. А именно, данный фрагмент – сейчас процитирую...

Я вышел в центр комнаты, забрался на крошечный табурет и, закрыв глаза, произнёс:

“В этой паре лютых Акбара была головой, была умом, ей принадлежало право зачинать охоту, а он был верной силой, надежной, неутомимой, неукоснительно исполняющей ее волю. Эти отношения никогда нe нарушались. Лишь однажды был странный, неожиданный случай, когда ее волк исчез до рассвета и вернулся с чужим запахом иной самки - отвратительным духом бесстыжей течки, стравливающей и скликающей самцов за десятки верст, вызвавшим у нее неудержимую злобу и раздражение, и она сразу отвергла его, неожиданно вонзила клыки глубоко в плечо и в наказание заставила ковылять много дней кряду позади. Держала дурака на расстоянии и, сколько он ни выл, ни разу не откликнулась, не остановилась, будто он, Ташчайнар, и не был ее волком, будто он для нее не существовал, а если бы он и посмел снова приблизиться к ней, чтобы покорить и ублажить ее, Акбара померилась бы с ним силами всерьез, не случайно она была головой, а он ногами в этой пришлой сивой паре”.

Черкиз шумно выдохнул и зашёлся аплодисментами. Его рукоплескания нарастали в моих ушах барабаном мощного ливня, то и дело переходя в оглушительный грохот камнепада. Порой, шум заглушался восторженными воплями: “Вот это отпа-ад!”; “А ну, айда качать его!“; “О, боже, гениально!“; “Ну ты даё-ё-ёшь..!!!“ Я знал, что так гремит эхо тщеславия в уме творцов, но ничего не мог с собой поделать.

Быть может со стороны наш скромный концерт мог выглядеть нелепо. Быть может, не совсем неубедительно. У меня не было занавесок - какой-нибудь шальной вуайерист или странствующий монах запросто могли подглядеть наш дуэт в окно. Впрочем, по-настоящему одухотворённые люди испытывают глубокое безразличие к подобным жизненным мелочам. В них ли смысл бытия?

* * *

Антураж являл собой набор элементов, из которых можно было собрать макрореальность как из конструктора. Ночь. Дом. Смог. Овации. Жар. Спесь. Я. Чик. Взгляд. Слеза. Поклон. Бис. Рукопожатие. Чик. Объятие. Запах. Седина. Перхоть. Поцелуй. Язык. Космос. Звёзды. Свет. Океан. Волна. Чавканье. Нёбо. Губа. Щетина. Мужчина. Пирсинг. Кальян. Затяжка. Дым. Диван. Подушка. Мягкость. Тепло. Головокруженье. Чернота. Сатурн. Усталость. Свеча. Чик. Глаз. Доброта. Зрачок. Ресницы. Понимание. Морщинки. Благодарность. Оптимизм.

Хотелось бы сколь угодно долго собирать такие живые аппликации, будто из пазлов, а потом анимировать их. Но даже самый усердный аппликатор подтвердит: пазлы – вещь непростая. Достаточно одной искры сомнения в том, что компоненты гармонируют между собой, и мозаика тотчас расслаивается. После этого всё шестимерное пространство, осторожно дыша, начинает пульсировать, сжиматься, нежно обволакивая тело своими невидимыми мускулами, пробуждая знакомое чувство клаустрофобии.

- Именно поэтому я всегда предпочитал пазлам кубики, - обрушился на меня с потолка голос Чика.

- Что?! Откуда ты знаешь мои мысли??

- Слишком громко думаешь!!! – грубо проорал он мне в самое ухо.

Я перестал рационализировать и пустил мысли на самотёк. Вдруг я почувствовал порыв поучить кого-нибудь жизни. Где ты бродишь, случайный незнакомец, запутавшийся в канонах нравственности?.. Где ты прячешься, о нерадивый прогульщик божьих уроков?.. Явись ко мне, душа, застенчиво просящая научить правилам бытия!.. Не убоись! И ты увидишь, что я хочу тебе помочь!

- Ну это совсем никуда не годится... - протянул Черкиз. Ты слишком болезненно переносишь разлуку с любовью.

- С какой ещё любовью??? – удивился я.

Чик не ответил. Он сидел на полу и был поглощён своими мыслями. Я решил всего лишь раз! Хотя бы раз добиться в жизни ясности! Но сын Каракума оказался коварней меня. Встав с пола, он произнёс: "Ни одна сила не способна погасить свет добра". Сверлящий взгляд его глубоких очей с полопавшимися сосудами мгновенно пробурил в моей груди скважину, из которой начала хлестать нефть.

Забыв обо всём, я срывал с себя одежду и лихорадочно затыкал дырку, чтобы сберечь запасы месторождения. Я знал, что деньги не пахнут, но демон коммерсанта ощущал их запах. Этой смердящей вонью невозможно было насытить бездонный кувшин моей алчности. Украдкой поглядывая на старые ходики, я отметил, что прошло не менее получаса, прежде чем мне удалось справиться с этой задачей. Отдышавшись, я тщетно пытался прикрыть руками главный рубильник репродуктивной аппаратуры, поскольку известно: без чехла она имеет свойство пылиться и выходить из строя. Увы, Будда не ошибался: жизнь – это бремя бесконечного решения проблем.

Внезапно Черкиз Каракумович взбеленился и обозвал меня грязным нефтяным олигархом. А потом оповестил о том, что ему скучно, и что он хочет шалить. Я собрался крикнуть “только не это! “, но было поздно. Арбатов снял кирзачи, спустил шаровары с трусами, оставшись в панамке и дырявых шерстяных носках. Дырки овладели моим вниманием: я не мог оторваться! Ничего не попишешь – созерцание прекрасного было моей мещанской слабостью. Но долго любоваться не пришлось: к растрескавшимся под гнётом времени мозолистым пяткам Чика прилипло много раздавленных тараканов.

Смотреть на это было противно - я не выношу насилие. Даже если оно свершается над теми, кто его заслуживает.

Тут Чик присосался присосками на ступнях к кафельному полу. Силясь понять, откуда в спальне кафель, я вспомнил: так хотел мой покойный дед, для уюта. После этого татар, позвякивая кольчугой, начал раскачивать пол, за ней комнату, а за комнатой расшатал и весь дом. Его мохнатый мешок с набухшими капсулами плодозачаточной суспензии мотался из стороны в сторону. Он глухо долбил по бёдрам Арбатова, отдалённо напоминая язычок дьявольского колокола.

Я зажмурился. На секунду вообразив себя станцией приёма телепатических посланий, я уловил обрывок сообщения. За нами действительно подглядывал какой-то бездарный поэт:

Свечи дрожаще-тусклый свет едва в оконце брезжил,
Два обнажённых пожилых мужчины в нём мелькали...
Один игриво баловал. Другой робел, панически дрожа.
Тяжёлой давящей волной со всех сторон сгущался
Непроницамый покров ночной безлунной мглы.

Весь ужас может понять лишь тот, кто знает, что такое землетрясение. Я сразу шлёпнулся на пол и остался лежать бревном, ожидая конца. Что бы ни происходило, однажды всё рассеивается - как дурной сон. С полок сыпались книги, компакт-диски, а также банки с засоленными огурцами и черносмородиновым вареньем, которые я запас на зиму. Одна из банок разбилась возле моего лица, и я имел удовольствие похрустеть малосольным огурчиком, лакая рассол с пола. Но я быстро порезал язык осколками и взвыл от боли. Татар продолжал отвязно шатать дом.

Тут я неожиданно понял, что наше человеческое счастье, - в том виде, в котором оно представлено по телевизору, - похоже на радость домашней псины. У псины есть конура и миска со свежей похлёбкой. Когда же похлёбка съедена, счастье заканчивается и надо что-то делать, чтобы миска наполнилась снова. Но разве наше, человеческое счастье - разве оно не разнообразнее? Отдых, работа, ученье, общенье, музыка, танцы, книги, картины, театры, наркотики, секс и кино... А ещё малосольные огурцы! У меня кружилась голова, внутри вопило оголтелое: "За что?!"

Татар перестал шатать дом и прохрипел:

- Пока я здесь, мордастый, пойми ещё одну вещь. А если не сможешь понять, то зазубри, ибо всё равно поймёшь после: "За что?! Ведь я такой хороший!" Это ты можешь поплакаться мне или кому ещё. Друг тебя выслушает. Бог – молча простит. Но смерть это слушать не станет. Смерти оно неинтересно.

На этот раз его каменное лицо светилось странной садистской насмешливостью. Той самой насмешливостью, с которой на вас смотрит человек, нагадивший в вашу душу, или, сказать помягче, плюнувший в ваше лицо. И я скажу больше, читатель... Скажу как есть: лучше б это был сон. Сон, оно, безобидней. И уму постижимей как-то...

* * *

Я понял, что отвлечь Черкиза:
- Чик. Мы с тобой люди увлекающиеся и должны признать, что твой юмор порой переходит грани приличия. Поэтому умоляю тебя, довольно - вернёмся к теме литературы... У-уййй! Ффёрт! В конфе конфов, конфяй ифдеваффя! Пофалей меня!

Порезанный осколками язык сильно распух, и я еле мог им ворочать. Я потешно картавил и шепелявил, чем вызывал у Черкиза злющие вспышки хохота. Он хохотал, хохотал, хохотал, пока не превратился в огромный, беззвучно трясущийся мяч. Отсмеявшис вдоволь, Черкиз молодецки сморкнулся на пол и хотел было что-то ответить. Не дожидаясь, я вновь закудахтал:

- Флуфай, Фик! Давай мофет и впыавду отфлефёмфя, побефедуем о литеатуэ?.. Вот ефли подвеыгнуть пыофытированный мной отъывок фкыупулёфному аналифу, то нетыудно догадаффя, фто волфице Акбаэ свойфтвенно фюфтво евности. Но ты! Ты феловек! Пофём ты это фнаефь?

- Не только Акбаре, но и волкам, да и зверям вообще присуще чувство собственничества… Не зря некоторые животные живут парами. А некоторые и умирают друг за другом, не вынося потери. Звери – это те же люди, но менее хитры и им не дано окончательно побороть инстинкты.

- А поподыобней флабо?

- Боюсь, что это слишком долгая история.., - задумчиво ответил Чик.

- Наша нофь тофе длинна... - парировал я.

Этого оказалось достаточно, чтобы Чик захотел поделиться со мной мыслями. Выяснилось, что он помнит около сотни своих предыдущих жизней и, перед тем, как переродиться киргизским гомосапиенсом, Чик успел изрядно потоптать мир животных, где всегда чувствовал себя свояком. Арбатову довелось побывать в шкуре волка, лягушки, волнистого попугайчика, бобра, прусака, верблюда, росомахи, кролика, барана, улитки, лемура, бабуина. И это далеко не полный список воспоминаний о прошлом легендарного татарского писателя. Чик вежливо попросил меня затянуться из нашего кальянчика и, после ещё пятиминутного гробового молчания, он изрёк:

- И всё-таки я переоценил тебя, мордастый. Ты глуп, - сказал он, брезгливо вытирая губы после поцелуя. - Но трава у тебя хорошая, я сделаю попытку вразумить тебя. Единственную. И сейчас я расскажу одну поучительную историю.

Исповедь свиньи
(вегетарианская повесть, часть вторая)

За что прощать того, кто тверд в своих грехах?
(Уильям Шекcпир, "Гамлет, принц Датский")


Ровно две жизни назад, в Бразильской деревеньке Итакуруза, я появился на свет самкой свиньи. Всего поросят родилось семеро – пять самочек и два самца. Позже мама объяснила чтр мясо новорождённых поросят – вкуснейшее лакомство для длиннокопытных, поэтому через неделю нас осталось двое: я – Жомелина и мой брат – Риккардо. Себя я начала помнить с первого же дня, когда в нашей семье произошло насилие.

Наш папа Гомес был грузным матёрым хряком, которого не кастрировали по одной причине: после спаривания с ним каждая самка приносила целый выводок. Брат мой рос самолюбивым поросёнком и часто мне навязывал свои мнения. Мы постоянно спорили о вкусах и дело нередко доходило до драки, в которой обычно побеждал Риккардо. Папа разнимал нас и повторял одну и ту же фразу:

“Всяк имеет свой вкус. Одна свинья любит арбуз. Опарыши любят свиной хрящик“. Мы с Риккардо не понимали что он имеет ввиду. Но папа говорил, что мы поймём круг пищевой цепи, когда увидим труп свиньи, которую едят опарыши - в наших краях это обычное зрелище.

Однажды вечером папа поел отрубей, призвал нас и сказал то, что я не забуду никогда:

- Дети мои, я скоро умру. Но я не хочу уносить с собой в могилу знание – это было бы слишком эгоистично. Впрочем, могила для свиней – скорее, аллегорический вымысел, поскольку кульминация нашей жизни – содержимое тарелки. Жизнь дарит разнообразие переживаний всем существам, но между жизнью свиньи и жизнью человека имеются отличия. Длиннокопытные думают, что устройство организма свиньи в точности напоминает их организм. Это так. Но они не догадываются о силе свинской философии. Мы для них – пища. Это вы, детки мои, должны понять и запомнить. Нам позволяют немного пожить для того, чтобы мы поддерживали жизнедеятельность тех, кто сильнее нас. Взывать к справедливости бесполезно, ибо таковы неписанные законы мира свиней.

Всё, что обладает умом, делится на две категории: охотники и жертвы. Цель охотников – выслеживать, нападать, убивать. Участь жертв – бояться, убегать, погибать. Нам, домашним свиньям, выпала участь жертв. Осознайте это. Смиритесь с этим. Но нет минусов без плюсов – у нас есть три дешёвых утешения. Первое: нам не нужно прикладывать усилия, чтоб было чего пожрать. Второе совсём дёшево: длиннокопытные едят не только нас. И третье ещё дешевле: оргазм взрослого хряка длится семь минут.

Чтобы не впадать в заблуждение, вам нужно пробудить силу - потенциал, который в вас спит. Только от вас зависит, как долго он будет спать – ведь может статься, что перед тем, как вас прирежут, он так и не проснётся. Для того, чтобы он проснулся пораньше, вам дано чувство страха. Чем больше мы боимся, тем больше нуждаемся в защите. И самая прочная защита для свиней – духовная.

Длиннокопытные тоже склонны чего-то боятся – в этом они от нас далеко не ушли. Одних пугает неуверенность в завтрашнем дне. Другие опасаются утраты накопленного. Но если упростить спектр людских страхов и обобщить по большинству, боятся они трёх вещей: бога, боли и смерти.

Тело свиньи небессмертно. Сколько нам жить, решают длиннокопытные. Также свиной интеллект не может преодолеть боль – вы это узнаете, когда вас будут резать. Обычно нас режут живьём, и мы умираем в панике. Но мы можем верить в бога – в вере и есть наша сила. Я предлагаю вам наиболее правильную модель бога: доброта и спокойствие. Можно было бы пуститься в подробные объяснения этих понятий. Однако усложнение банальщины только запутает вас. Важно понять, что в каждом уме эти два качества являются фундаментальным базисом. Откройте же их в себе и блюдите достойно.

* * *

Похоже, Гомес хотел добавить что-то ещё, но в хлев вошла уставшая матушка и поплелась к корыту нашей жратвы. Проходя мимо нас, она улыбнулась папе и случайно задела кучку камней. Папа трепетно берёг эту кучку и по вечерам молился подле неё. Не стерпев оскорбления, Гомес рассвирепел и процедил матери сквозь клыки:

- Заставь свинью богу молиться, так она на алтарь ноги положит.

Мать взглянула на него, потом на нас и виновато хрюкнула. Папа начал надвигаться на маму и по её обеспокоенным глазкам стало ясно: сейчас произойдёт что-то непозитивное. Они долго снюхивались, папаша неуклюже орудовал грязным коричневатым рылом вокруг маминого щетинистого паха, после чего мамочка начала жалобно повизгивать. Гомес рыхлил копытцами и рылом землю, воинственно хрипел, зажимая маму в угол. После он грубо вскарабкался на неё и нам с Риккардо пришлось стать свидетелями их отвратных ёрзаний, диких хрюканий и зловещих рыков. Всё это увенчалось невыносимым по своей мерзости визгом Гомеса в течение семи минут. Так мы навсегда уяснили, кто в хлеву папа.

Через две недели маму зарезали.

* * *

Мы с Риккардо взрослели. Длиннокопытные скрещивали меня с разными хряками, но это оказалось безуспешно – меня страшила неестественность и вероломность, я вырывалась. Мне очень нравился Риккардо – он был красив, колоритен, силён и коренаст как Гомес, и я очень хотела, чтобы уделял мне внимание. Но брат был ко мне равнодушен. В моей яйцеклетке не происходило зачатия и длиннокопытные поняли, что я бесплодна. Папа сказал, что жить мне осталось считанные дни. Перед смертью моя жизнь обогатилась бурным переживанием: я узнала, что такое ревность.

Гомес передал Риккардо по наследству своё плодоносное семя, отчего мой брат вызывал большой интерес у фермеров. Длиннокопытные придумали способ, чтобы собирать семя у хряков искусственным путём. Пока меня исследовали и кололи иглами, я смогла мельком увидеть то, что происходило в соседней комнате. И имя этому одно: свинство.

Риккардо стоял перед маленьким экраном, где ему показывали видеозапись спаривания свиней. Я видела, как он разогревается и слышала его самодовольное урчание. Я наблюдала, как он заводится и вожделеет! Как жаждет и страждет! Я видела у него ЕГО! Затем, его подводили к чучелу свиньи, стоящему в той же комнате и помогали вскарабкаться сзади. Нужно ли описывать то, что было дальше?.. Ах, пощадите... Мне казалось, что никто другой... Мне казалось, что только я, со свойственной мне чувствительностью, могу так остро переживать!

Жгучая боль распаляла мне сердце! Я хотела вопить в небо, проклиная длиннокопытных и чучело! Но от этой боли невозможно было укрыться, даже зарывшись глубоко под землю. Едкой кислотой она пожирала меня изнутри и безжалостно раздирала на части...

Когда мамочка была жива, она рассказывала мне про садку хряка на чучело. Внутри чучела зажжена лампочка для поддержания температуры. После искусственной случки люди вынимают семяприёмник и вводят другим самкам для оплодотворения. Вот пример, когда искренние чувства отмирают в процессе отбора и уступают место диктату технического прогресса!

Жизнь жестока... Жестока не только тем, что я не могу родить поросёнка, и что я всего лишь чья-то пища. Она жестока безысходностью... Жестока тем, что никто не может дать мне ответ на вопрос: чем я хуже чучела? Ведь я живая!.. Я рождена, чтобы любить! И я хочу любить открыто, всем сердцем! Я готова дарить наслаждение и радость тому, кто верит мне и желает меня! Каким грехом я заслужила такое отторжение? Ведь у меня бархатная щетинка, точёные копытца, чувственный влажный пятачок, и шкурка моя нежно-розового цвета, и озорной пикантный хвостик!..

* * *

Вскоре моя боль потеряла остроту. Я понимала, что искать причину в других, а не в себе – тупиковый путь, ибо других под себя не изменишь. Папа пытался поддержать меня и говорил, что обида – само по себе – уникальное переживание. Даже по прошествию многих лет достаточно освежить воспоминания, поднять детали, и чувство былой угнетённости набирает прежнюю силу. Ещё папа учил: преимущество обиды в том, что разумной свинье оно помогает переосмысливать случившееся и, подойдя критично, вынести себе более трезвую оценку. Менее разумная свинья может глупо поощрять в себе чувство обиды до самой смерти.

Однажды, свежим солнечным утром за мной пришла смерть. Она выглядела так как её описывал отец Гомес. Длиннокопытный убийца вошёл в хлев и собрался вести меня на бойню. Несмотря на папины уроки, я не была готова к этому – мной овладела паника. Я завизжала и начала метаться по загону, чем только изматывала себя больше и больше. Фермер приближался ко мне, но не подходил вплотную, добиваясь, чтобы я сошла с ума. Стращая меня палкой, он терпеливо выжидал момента.

Когда я, обезумев от страха, неслась мимо длиннокопытного, он изо всех сил ударил меня сапогом в морду – это лишило меня сил, и я упала в изнеможении. Длиннокопытный быстро подбежал и сразмаху всадил здоровенный нож мне в левую грудь. Все силы, которые остались у меня в запасе, я вложила в свой последний переполненный болью вой. В нём я перемешала отчаяние, страх, зов мамы, ненависть, безысходность, обиду... Когда металл вышел из раны, я ощущала только одно: я больше никогда не хочу испытывать эту дикую боль. Привычным движением длиннокопытный вонзил нож в моё горло и перерезал вены.

Я не могла кричать, из горла рвались булькающие хрипы, я захлёбывалась потоками собственной крови. Во мне вспыхивали и тотчас потухали мысли: разве я причиняла кому-то зло?.. я пища... больно!.. я еда... так и должно быть?.. я пища... Мне всё ещё хотелось убежать и спрятаться, но тело не подчинялось командам, содрогаясь в агонии. Отец, лежавший непоодаль от места моей казни, посмотрел мне в глаза, и я прочла в них напутствие: “Все семена, посеянные нами, порождают всходы. Пусть будет мудр и светел твой дальнейший путь. Ступай с миром и не цепляйся за свинскую жизнь”.

Я медленно тонула, погружаясь в кромешный мрак и распадаясь на мириады пылинок.

* * *

- Достаточно. Можешь закрывать свою пасть, - прервал Чик свой рассказ. – Может быть мы уже попьём твой дурацкий чай? У меня в горле пересохло...

Рассказ потряс меня. Я обнаружил себя застывшей статуей посреди комнаты, держащей в руках огромный самовар. Скульптура сильно походила на малоизвестную работу В.И. Мухина “Чаепитие”. Из моего полуоткрытого рта красиво падали два тонюсеньких слюнных водопадика, вливаясь в образовавшуюся лужицу на полу. Смекнув, что обсуждать рассказ бессмысленно, я утёр слюни, вскипятил самовар, и мы принялись пить чай.

Сличив некоторые вехи, мы обнаружили с Чиком удивительное сходство в характерах: ни я, ни он не признавали обычаев, традиций и стандартов. Мы по очереди передавали друг другу самовар и с удовольствием хлебали пустой кипяток, запрокидывая бак над головой. Закусывая солью и мороженным шпинатом, мы быстро осушили десятилитровый бак до дна. Черкиз сердечно похвалил меня за вкусный напиток, лениво отвалился на диван и изложил следующее:

“Дорогой коллега! Моя жизненная миссия завершена, и я могу тебе сказать, что чувствует абсолютно удовлетворённый человек, путь которого подошёл к логическому финалу.

После моего скромного ухода, сопутствующие ритуалы и скорбь будут излишними. Моё тело должно быть захоронено с минимальными затратами, избегая оглашения, сует и почестей. Наследство от меня пусть будет продано с молотка и пущено на нужды содержания природы в надлежащем состоянии. Мой рассказ про свиней пусть будет напечатан и издан брошюрным тиражом в десять миллионов экземпляров. Я бы хотел, чтобы люди прочли его и со временем стали реже употреблять животных в пищу. Поэтому тот, кто выступит спонсором идеи, обретёт неимоверное количество благих заслуг, в сотни раз превышающее количество песчинок в пустыне Сахара. Обещаю.

Что могу рассказать о себе... Я прожил замечательную жизнь и мне не жаль уходить. Как говорится: “спасибо этому дому, пора бы и честь знать”. Некоторые мужи считают, что настоящее мужское достоинство измеряется величием гордыни или размером детородного органа. Сии парадигмы ошибочны. Правильное понимание мужского достоинства выражено в другом: уважающий себя муж должен однажды перестать себе лгать и быть с собою честным. Отныне и навсегда. Самолюбивый выскочка скажет, что сия мысль не содержит новизны. Я не стану с ним спорить. Одно верное практическое действие в разы сильнее тысячи произнесённых теорий.

Всю жизнь я любил людей. Любил как себя. Ну, может быть, себя чуточку побольше, но мы не будем заострять на этом внимание. Иногда мне не хватало уверенности в себе и приходилось мнить, что я не такой как все, а много лучше. Оригинальней. Утончённее. Обособленней. Изысканнее”.

Арбатов бросил косой взгляд на свою кольчугу и добавил: “...неподражаемо эксцентричнее...“. Подложив руки под голову, он уставился в потолок и продолжил.

“От этих мыслей на душе становилось теплее и разум подпитывался оптимизмом. Благодаря этому, я верил в себя и достигал всех поставленных целей. Однако я пресекал надменность и старался не нарушать свой незыблемый принцип: НИКОГДА. НИКОГО. НЕ ТОПТАТЬ. Беспринципному невежде это правило покажется оскудняющим жизнь алгоритмом. Но только следуя ему неукоснительно, путём контроля над своею волей, человек может остановить борьбу с самим собой. И, отринув её, освободиться. Я честен. Чист. Непобедим. Прозрачен и спокоен. Как вода”.

Сказав это, татар испустил дух.

* * *

Я не ожидал от Чика такого подарка, да и сам дух, испущенный им, не пришёлся мне по вкусу. Но из глубокого уважения к неординарности покойника я решил простить эту хамскую выходку. Время потеряло счёт, и я застыл в безмолвном шоке, пытаясь переварить происходящее. Понять меня не сложно: не каждый день усопшие повергают нас в подобные откровения перед уходом.

Я сидел возле трупа великого писателя и грыз ногти, завидуя красивой лёгкости его смерти. Воистину было чему. Кто-то любит жизнь больше.., кто-то меньше... Но смертны мы все. Можно умереть в мучениях, отяготив свой ум грузом страха и паники. А можно закрыть глаза и уйти умиротворённым, беспривязно покинув холодеющую плоть. Покажите мне хоть одного человека, кто предпочтёт первое второму...

Мои глаза то и дело скользили с его панамки “Таллин” на шерстяные носки, а с шерстяных носков обратно на панамку “Таллин”. В конце концов вид раздавленных тараканов на одубевших пятах Арбатова привёл меня в чувство.

Я всегда верил, что дух или эго человека после смерти некоторое время находится рядом с телом. Не очень-то приятно думать, что за действиями, которые ты совершаешь с трупом, внимательно следит его душа. Мне вспомнилось, что Чик не оговорил, как нужно распорядиться гонораром от проданного рассказа. Поразмыслив, я решил не самовольничать, а вернуть выпавшую из тела душу обратно. В молодости я водил тесную дружбу с подпольной бандой реаниматоров, поставляя им наркотики и перенял от них около пятидесяти способов возвращения человека к жизни. У них это называлось “загнать барана в стойло“.

Я не пропускал ни одной лекции их секты и здорово поднаторел в этом деле, принимая участие в оживляющих ритуалах. Когда мне выдавали диплом, их главарь Амёбиус наставил меня: “Покойник как одинокая женщина. Внуши ему надежду, и он подпустит тебя ближе, пригласит внутрь. Входи в их мир не сомневаясь, ибо в нашем ремесле страху нет места“.

Один способ советовал окатывать покойников крутым кипятком. Сперва это сильно их злит, но зато действует безотказно. Увы, мой самовар был пуст, а времени кипятить его заново у меня не было... Другой способ гласил, что почившие мигом оживают, когда им растираешь пемзой подмышки. Сбегав в ванную за пемзой, я осознал тщету: подмышки Черкиза Каракумовича были сплошь покрыты бронёю пирсинга. Я перебирал методы клинических издевательств над телами отошедших: щекотание ноздрей; искусственное дыхание; паяльник в анус; массаж сердца; расплавленный свинец в уши; вибро-мастурбация; электросудорожная терапия; сдавливание языка пассатижами... Но ничего подходящего к ситуации не находилось.

Арбатов каменел.

Вдруг мне вспомнилось, что многим умершим нравится, когда их отпевают. Но к своему стыду я обнаружил, что до сих пор не разучил ни одной доброй песенки или хотя бы мотива, чтобы его намурлыкать. Внезапно, дыхание мимолётной музы обожгло меня, и я открыл рот, чтобы сымпровизировать. Подняв голову, я увидал полупрозрачную психею Черкиза. Она мотала головой и грозила мне пальцем. От переизбытка неизлитых чувств из моих глаз брызнули слёзы.

Несколько слезинок угодило на бледное лицо Чика и душу засосало в труп, как пылесосом – так я познал ещё один способ оживлёния умерших. Я догадывался, что он работает не только в сказках, но сомневаться в этом больше не было оснований. Арбатов содрогнулся и медленно разомкнул свои морщинистые веки. Затем он сладко зевнул и попросил меня помочь ему сделать потягуси. Мой язык ещё болел, но незабвенный Амёбиус наказывал: “Пробудившихся от вечного сна необходимо окружать вниманием и заботой – они испытывают дефицит в живом общении”.

- Пыивет! Как ты фебя офуфаешь в нафем миэ? – спросил я и принялся излучать позитив.

- Погано... - мрачно буркнул он. Вид у него был недружелюбный и невыспавшийся.

- Фто-нибудь пыипоминаефь, дьюг? Фобытия, суфефтва, сюфет, декорафии…

- Только зудящий осадок разочарования... Ты оказался не только глуп, но и неизлечимо болен. Не думаю, что кто-то сможет тебе помочь…

- Но... как ты можефь так говоыть?! Ведь я... ведь я фе спаф тебе физнь!

- Я не благодарен тебе, мордастый. Знал бы кто, как утомила меня бессмыслица скитаний... И всё, что я хотел обрести в этом доме – заслуженный покой. Но видимо я подобрал неудачное место. Клянусь, твой поступок останется несмываемой кляксой порока на твоей же совести. Останется по любому. Даже если ты поверишь в Аллаха и сам себя простишь от его имени...

Сказав мне это глаза в глаза, Чик встал, натянул трусы, за ними шаровары, обул кирзачи, накинул шинель и вышел вон. Светало. За бортом ёжилось в ознобе серое туманное утро. Исполненный младенческого счастья, я глядел писателю во след. Арбатов удалялся. Он уходил красиво, подобно парусу, меркнущему на фоне горизонта. Он исчезал из поля зрения, оставляя о себе самые тёплые воспоминания вместе с присохшей глиной к шкуре панды.

Хороший он всё-таки человек, этот Черкиз Каракумович.

октябрь 2006

В ОГЛАВЛЕНИЕ

Counter.CO.KZ