Любой экстраверт вам скажет, что он может всю жизнь прожить один, если обстоятельства будут тому сопутствовать. И едва слышно добавит, что ему лишь иногда нужно общение, чтобы поделиться наболевшим за прошедшую минуту. Любой интроверт вам скажет, что интроверсия тождественна духовной самодостаточности. И добавит, что поэтому ему никогда не бывает скучно.

Одни говорят, что экстраверсия заставляет человека постоянно что-то искать, проявлять интерес к самым разнообразным дисциплинам, в том числе и к духовно-философским. Поэтому мозг экстраверта подобен губке: он легко впитывает информацию, но при надавливании легко выпускает содержимое. Другие говорят, что интроверсия способствует более качественному изучению дисциплин и более глубокому вниканию. Поэтому среди интровертов чаще встречаются консерваторы. Мышление интроверта подобно закрытой кастрюле: если туда удалось запихнуть что-либо, оно может там лежать, цвести, кипеть, замерзать или тухнуть, но уже вряд ли выберется наружу.

Экстраверт борется со скукой и не фильтрует поток мыслей – что у него перед глазами, то и на языке. Ему нужны разные ушные раковины, чтобы сливать туда накопившуюся информацию, дабы узнать мнение другого. Его собственное мнение редко бывает устойчивым. Интроверту не нужны уши, он сильно занят просмотром внутреннего театра и не спешит открываться собеседнику. Интроверт – превосходный слушатель. И экстраверт, и интроверт часто бывают упрямыми. Упрямство интроверта подпитывается упованием на свои, пусть даже положительно зарекомендовавшие себя, но всё же предубеждения. Упрямство экстраверта – стадный инстинкт, поскольку верхом компетенции для него есть мнение большинства, в коем он вращается.

Интроверт умеет подделываться под экстраверта. Экстраверт не умеет подделываться под интроверта – шила в мешке не утаишь и эрегированного пениса в плавках не спрячешь. Интроверту не быть душой компании и любимцем публики. Экстраверту не быть аскетом и отшельником.

Тут можно долго теоретизировать на заданную тему, сопоставляя два темперамента-антагониста, усматривать в них очевидные разлады и подвергать критике корневые противоречия. Но довольно. Пора ошеломить читателя глубиной самоанализа.

* * *
Вот я – интроверт интровертом, а ведь даже мне бывает скучно. И нет, чтоб книжку взять почитать, телеком пощёлкать или найти полезное увлечение в компьютере... От скуки я нередко готов лезть на стенку. А посади меня одного в голой комнате, так я к концу дня сойду с ума от депрессии. Вселенская грусть частенько снедает моё сердце, ибо в силу ограниченного интеллекта мне недоступно углублённое самосозерцание. Но к счастью сумасбродства не случилось, потому что у меня есть любимое занятие: обычно я крепко напиваюсь водкой. Вкус классики столь жгуч, ядрён, убог и столь отвратен, но я, томимый жаждой психорелаксации, пью её до тех пор, пока не вытошню всё обратно.

Путём многочисленных экспериментов я убедился, что и здесь есть своя гносеология. Во-первых, это конечно же убитое время. Во-вторых, так я тестирую усвоение пищи: если желудок всё ещё отвергает токсины, значит печень здорова и тракт работает нормально. В-третьих, всякий раз тяжесть последующей абстиненции внушает мысли начать жизнь с нового листа, усилием воли перечеркнув бесперспективное прошлое. И однажды я её начну.

* * *
Впрочем, иногда приходят вечера, в которые я напрочь забываю о скуке – ведь мой дом по-прежнему посещают странные и малоадекватные люди. Малоадекватные чему? Моим ожиданиям? Ситуации? Своему имиджу? Увы, не знаю. Лишь знаю я, что адекватными их не назовёшь.

Вопреки рационализму, усопшие пришельцы трогательно рады общению со мной. Они всячески набиваются ко мне в друзья, доверяют самое сокровенное и робко просят мудрого совета. И это объяснению подвластно: пока человек жив, ему всегда есть чего терять, ибо нет несчастья большего, чем тело. Мёртвому терять нечего. Утратив тело и не имея веры, он может потерять лишь сам себя, растворившись в бесформенном небытии. В моём доме каждый мёртвец находит себя. Его дальнейший путь наполняется экзистенциальным смыслом или, если угодно, его почивший дух обретает убежище и распознаёт своё истинное "Я".

* * *
Сравнительно недавно, несколько недель назад, я почувствовал себя крайне неуверенно и моя самооценка упала ниже допустимого минимума. Я пробовал замкнуться и уйти в себя... Я много пил… Я жестоко избивал случайных прохожих… Я оплодотворил несуразное количество едва знакомых женщин… Я переспорил более сотни интеллектуалов… Ничто из проверенных методов не помогало. Дойдя до исступления, я решил полистать одну из своих настольных книг: "Обольсти себя сам. Как перестать видеть в зеркале неудачника".

Стоило мне погрузиться в оптимистическое чтиво, как кто-то сзади похлопал меня по плечу. Я обернулся и к своему изумлению увидел непревзойдённого гуру ораторского искусства, мудрейшего учителя западных лицемеров, изобретателя офисного позитива и короля подхалимской диалектики – Дэйла Карнеги.

— Ну здравствуй, богиня! - произнёс он нежным баритоном.
— Какая я тебе к хренам богиня? – обомлел я и почувствовал, как нижний сфинктер судорожно сжался.
— Прости мне мою слабость, ведь я психолог… - добродушно начал Карнеги. – Ну и шутки у меня соответствующие. Я всегда так здороваюсь с мужчинами и обожаю наблюдать за их реакцией. В большинстве случаев вижу обескураженность, затем бегающие глазки и последующий отпор. Всё-таки и современное общество обречено на доминирование гомофобии в умах. Увы... увы...
— …
— И будет довлеть эта хворь над вами ещё долгие годы...
— ...
— И всё ж не терпится копнуть в глубины этих гнусных дебрей. Что теплится на самом дне? Быть может каждый гомофоб до крайности брезглив, иль подсознательно боится рвущей задней боли?.. А может статусный запрет, как крик небес: "ЭЙ, ЧМО! ТЫ БОЛЬШЕ НЕ МУЖИК!" Иль пуританский штампик давит на мозги сыздетства: "дядя с тётей, тётя с дядей, бо иначе нам не можно"?
— Водку будешь? – решил я перевести тему.
— Не пью.
— Как же мы найдём общий язык?
— А что, на трезвую голову дискуссии не получится?
— Да я как-то комплексую по трезвяку беседовать. Так, вроде выпил… ну, там… приятная гибкость… и понеслась манда по кочкам – мысли скачут, только успевай излагать.
— А я тебе сейчас задам один вопрос, у тебя от него и без водки мысли поскачут.
— Ой, слушай, а может не надо? Вопросы задавать я и сам мастер. Всё равно небось на педиков съедешь...
— Что, опять дупло жим-жим?
— Это и есть твой вопрос?
— Нет, это разминка. Любопытства ради.
— Ладно, давай свой вопрос – всё равно ведь от тебя не отделаться.
— Представь такое: после смерти, спустя некоторое время, ты понимаешь, что умер. Ты пытаешься нащупать своё тело, но его уже нет. Ты оглядываешься вокруг, но вокруг только, наречём это как-нибудь внеассоциативно, "окружающая среда". В зависимости от твоих индивидуальных умопостроений она может быть любой, но дело не в ней. Каков ход твоих действий после такого осознания?
— Наверное, я бы попробовал сосредоточиться.., чтобы почувствовать точку своей опоры...
— В виде чего?
— Попытался бы понять смысл своего дальнейшего пути.
— Зачем?
— Какое будущее может быть у того, что не имеет пути?
— Дурачина, зачем тебе будущее после смерти?
— Смысл следует из твоего вопроса. Если я понял, что тело умерло, но сам продолжаю жить, значит у меня есть настоящее. А раз есть настоящий миг, значит есть и следующий, поскольку каждый миг настоящего обуславливает миг будущего. Следовательно, необходимо чётко понимать смысл каждого настоящего момента времени. Возражения?
— Уговорил, сволочь… Наливай.

* * *
Мы выпили с Карнеги. А потом мы с Карнеги выпили ещё. А затем ещё. И ещё. У Карнеги плохо пошла. Карнеги громко икнул. Я испугался за Карнеги. Карнеги вяло попросил меня принести тазик. Я принёс тазик для Карнеги. Карнеги долго и мучительно рвало в тазик, который я принёс для него. Гипнотический магнетизм Карнеги всецело парализовал мою волю. Я застыл как вкопанный и молча наблюдал за процессом.

Я думал о многом. Я бешено размышлял о метафизике генезиса вселенной. Смерть и рождение... Покой и хаос... Ведь это математические противовесы, суть взаимообуславливающие друг друга явления. Но откуда взялся первый элемент, что породил все пять стихий? Что внесло дисгармонию в пустоту и заставило возникнуть всё? Каковы были предпосылки созревания причин тому? Страх? Но страх кого и перед чем? Вот ключевой вопрос. Неужто мир состряпал бох от от праздной скуки? Карнеги яростно взревел: "О, дьявол! Фрикадельки!" Тазик с рвотой быстро наполнялся, и я принёс ведро. Помилуйте, какие фрикадельки?!?

Пока Карнеги блевал, я восхищался харизмой духовных вождей. Импозантными не становятся, ими рождаются и открывают себя в оном призвании. Я рассматривал левитацию на фоне постулата о всемирном тяготении, как насмехательство йогической практики над клиширным детерминизмом атеистов. Только исписав всю доску формулами, они могут признать мокроту воды и прозрачность воздуха. Я думал о смерти, как о явлении, не существующем в пределах нашего воображения.

Что есть понятие "душа"? А вдруг вообще один дурак придумал смерть в таком вот странном виде, а все восприняли на веру, вот и мрут теперь, как комары? Нет, ну а всё-таки? Не сесть ли мне за диссертацию?..

Тем временем рвотные массы с грозно-басовитым верещанием и контральтовой глоссалией низвергались из карнегианского пищевода прямиком в ведро. Я потерял былую нить и задумался о романтике. К чертям диссертацию… Человек, который морщится при виде говна, не имеет права называть себя романтиком. То же самое относится к тому, кто испытывает омерзение при виде тошноты. Ну, право, не романтик он. И не художник вовсе. Ведь не объемлет ум глупца весь глобализм безумного шедевра! Он не постигнет вкус величия фантазий. Всю тонкость и изящество идей. Душа его пуста и уязвима, ибо нет в ней божьих врат. Нет прочного убежища. Нет в ней негаснущего света чистоты, раз трафарет дерьма способен ослепить его рассудок. Нет места правде, коли лживый образ во мгновенье наполняет весь сосуд его зашоренных гештальтов.

А может всё-таки состряпать философский труд и защититься?.. Иначе как прознают люди о моих возвышенных стремленьях? Как любоваться им на серость радуги подавленных эмоций? Возложит кто ль цветы на кладбище загубленных талантов? И кто возьмётся посвятить мне реквием, картину, пьесу, книгу? Ах, друг мой, пафос! Только ты способен искренность принять, не осудив, не высмеяв за слабость. Да, я уйду, но вот какую память я оставлю человечеству, заблудшему впотьмах незримых истин? Ужели суждено бесследно сгинуть мне, не попытавшись увенчать тропу истории блистанием полезнейших открытий? Ленивый неуч... Я слабак. Я неудачник... Ничтожество. Фитюк трусливый. Тряпка! Тщедушное говно, не заслужившее пощады! Карнеги страшно захрипел, как будто выблевал измученную душу. Весь искажённый мир степенно встал на место.

* * *
— Скажи пожалуйста, меня в двадцать первом веке уважают? – учтиво осведомился он, вытирая рот.
— Не знаю. По-моему, по твоим стопам пошли успешные менеджеры. И их немало, - сказал я и покосился на полку, где стояла книга Дейла "Несмываемая маска успеха. Сто способов заискиваний перед окружающими". Остальные над тобой смеются. Но это только циники, которые не понимают твоей мудрости.
— А ты? Ты тоже надо мной смеёшься? – спросил психолог с искоркой паранойи в помутневших глазах.
— Нет. Я тебя очень уважаю, - соврал я. - Я бы не стал выпивать с тем, кого не уважаю. Это принцип, - соврал я опять.
— А что обо мне говорят?
— Говорят, что ты твои книги – бэстселлеры на западе. И говорят, что ты умер абсолютным оптимистом.
— Ну, это только говорят... Мир психиатрии слишком мало знает обо мне. Никто же не в курсе как тяжело мне было притворяться... – вздохнул Карнеги. - Даже оптимист знает, что жизнь – говно. Но ты ему хоть ногти плоскогубцами повырывай, он всё равно в этом не сознается.
— Не важно, что ты лгал. Важно, что люди тебе благодарны – ты сделал их жизнь легче, – соврал я снова.
— Ладно, богиня, - ободрился Карнеги. – Убедил. Плесни-ка мне ещё.
— Ах ты свинья! Ты что, квасить, да блевать сюда пришёл? Как тебе не стыдно!
— Стыдно? Чувство стыда испытывает тот, кому не наплевать на то, что о нём подумают другие. Стыдно безвольному экстраверту, чья судьба в той или иной степени зависит от общественного мнения. А выпить с хорошим человеком – чего же тут стыдиться?
— Так ты ко мне для этого и припёрся? Бухать на халяву??
— А где ж мне ещё нальют?
— Да, но ты сказал, что не пьёшь!
— Не верь ханжам. Ведь те, кто так глаголют, как раз и пьют. По-чёрному. А все остальные выпивают.
— Слушай, ну так тоже нельзя. Может… ну… давай что-ли хоть пообщаемся для приличия?..
— С чего это ты намнил, что я интересный рассказчик?
— Ты же не только мёртвый писака, так ведь ещё и американский психолог. Неужели мёртвому американскому психологу не о чем байки потравить? Остальным значит книжки, а со мной водку жрать, да харч метать?
— Всё-таки убойная у тебя аргументация. И согласиться сложно, да и против не попрёшь – себе же дороже… Пожалуй я расскажу тебе об одном австралийском психологе то, чего не знает никто. Слышал ли ты о некоем Фрейде?
— Кажется да… Фрейд… Фрейд… Хм.., что-то имя какое-то знакомое… и звали его как-то напыщенно… То ли Зиг-заг… то ли Эдмунд… Нет, кажется Зольберг…
— Может быть Зигмунд?
— Ах да! Зигмунд! Вспомнил! По-моему это выдающийся классик, который хотел упростить психологию и сводил всё человеческое поведение к ебле или к боязни смерти. Сводил-сводил, да не свёл.
— Ты, кореш мой, не торопись. Эрос и танатос не так уж и примитивны, как кажутся на первый взгляд. И манера Фрейда сводить всё к ебле и смерти содержит двусмысленную подоплёку. С помощью явлений, близких для общечеловеческого понимания он сумел пробудить интерес общества к науке. Это главное. А ты скажи-ка мне как жилец, сегодня люди всё ещё ебутся?
— Ну ебутся... – неохотно признался я.
— Не только ебутся, но и кино об этом снимают, слагают песни и пишут книги. И когда весь космос избороздят вдоль и поперёк, всё равно будут ебаться. И даже когда заменят все внутренности на платы и железки, язык и половые органы они оставят как есть. Для удовольствий. И Фрейд это знал, а потому и хотел обратить всеобщее внимание на процесс. Он же кричал отчаянно, мол, что ж вы делаете, гедонисты быдлятские? Сами себя прямиком в ад катите!..

Сам-то Зигмунд маленький был, но такой вреднючий, подлюка, и бегал быстро! Иной раз подкрадётся сзади к мирным мужикам на улице и как хвать их за муди! А хватка-то у него знаешь какая – бильярдный шар в пудру дробил. Ей-ей не вру! Ну, мужики те, ясное дело – кто в крик, кто в слёзы, кто в обморок. А Фрейд отбежит в сторону и что-то пишет, гад, в своей чёрной книжечке. Реакцию, дескать, конспектирует для последующего изучения. Вот человечище был… Эхма...
— ...
— Нда-а... Не разбив яйца, не приготовишь яичницу...
— ...
— Наука требует жертв...
— ...
— Такие дела...
— ...
— ...
— И это всё, что ты хотел рассказать о Фрейде?
— Что? А, точно. Нет, на самом деле история была совсем другая... В прошлой жизни, когда мне было сорок семь лет, а Фрейду семьдесят девять, я скрупулёзно изучал древнейшие индуистские практики самопознания. Зигмунд был моим напарником, и мы нередко уединялись в лесу для прохождения сеансов тантрического секса. Многие миряне думают, что используют свои гениталии по назначению, но в этом сокрыта их глубочайшая обывательская ошибка.

Вот и мы с Фрейдом убедились, что если человек увлечён духовным поиском, он должен пытаться использовать генитальный контакт вовсе не для либидозной разрядки и достижения удовольствия, а для высвобождения и созерцания спящей в чакрах энергетики. Для оной цели мы облюбовали маленький необитаемый островок на побережье Атлантики, куда регулярно совершали прогулку на моём личном катере. Для сих занятий мы выбирали определённый день лунной фазы. В час её захода мы совершали свой сакральный ритуал, принимая наисложнейшие тантра-асаны. Наш гомосексуальный симбиоз наряду со специфической дыхательной техникой помогал пробудить Кундалини, доводя её до пикового состояния – Шакти. В процессе подъёма энергии вдоль позвоночного столба партнёр, находящийся сзади, мог приступить к направленной медитации и всецелому единению с космической энергетикой пустотной бесконечности.

И вот однажды, во время одного из сеансов, Зигмунд, любезно предоставивший мне свой задний проход, скучал, дожидаясь своей очереди. Он как-то нервно ёрзал у меня на лингаме, чем причинял мне дискомфорт и беспокойство. Я прервал сеанс высвобождения Змеиной Силы и открыл глаза. Стоял яркий солнечный день. От скуки Фрейд кидался камнями в паука, вылезшего погреться на солнце.

— Подожди, Зигмунд, - попытался я заступиться за насекомое. – Ответь мне как психолог психологу: чем тебе этот паук угрожает? Ведь ты сам говорил, что нападение это опережающая защита. И от чего же ты защищаешься?
— Не от чего, - ответил Фрейд, ища новый камень. – Мне интересно, будут ли у него ноги дрыгаться.
— Но что он тебе плохого сделал? Он живой и так же как ты хочет жить…

Тем временем Фрейд изловчился и попал в паука. Паук скрючился и поджал под себя все лапки – невинное насекомое тут же затихло навсегда.

— Сдохла, гадина – сказал Фрейд. – Давай меняться местами – теперь моя очередь в Шакти медитировать.
— Ты знаешь, у меня есть книга "Как стать рабом собственных предрассудков. Научитесь подозревать окружающих в заговоре". Тебе нужно обязательно прочитать её.
— Почитаю попозже. Повернись что ли ко мне задом, а к океану - передом.
— Не понял… я же хоте…
— Массируйте ягодицы, коллега.

* * *
— Я тебе рассказал это ради занятного примера кармических связей, - сказал Карнеги. – Полюбопытствуй сам: паук, живущий на маленьком необитаемом острове, вряд ли может предполагать, что это солнечное утро для него станет последним. И он вряд ли может знать, что погибнет он именно сегодня от руки австралийского учёного, приехавшего на этот остров ради совершения тантрического соития со своим другом. Что мы видим? Раз есть судьба, карма, участь и тому подобное, значит пауку суждено было погибнуть от булыжника в этот день. Иначе быть и не могло. Каверзный вопросец: если б не мы, то кто бы это сделал?
— Не знаю. Наверное кто-нибудь другой бы на этот остров приехал.
— Верно. Тогда получается, что есть некий блюститель закона, заславший "киллера" на остров. И в его руках мы все марионетки, исполняющие его справедливые прихоти?
— Не понял. Чьи прихоти?
— Прихоти того, кто упорядочивает баланс событий и времени. Проще говоря, гадишь ты вокруг себя потихонечку: кого обманул, кому нахамил, кого унизил… И всё так, невзначай – забываемые мелочи, творящиеся по ходу жизни. А потом, лет через тридцать, ты вдруг скопытишься в мучениях от инсульта или рака простаты, потому что, по мнению этого блюстителя, другого конца ты не заслужил.
— Ясно. Не ясно только на чьи прихоти списать ваши гомосексуальные совокупления… – протянул я. – Неужто это плод протеста учёных против гомофобии?
— Да не туда ты копаешь, – заволновался Дейл. – Происходившее меж нами – произволение исключительно благое и непринуждённое. Если бы я умолчал о деталях происшествия, ты ж дотошный, как слепень – сам бы у меня их вытянул. Ну и потом, знаешь, человек я откровенный, грех на душе держать не стану.
— А почему не с женщинами? Семидесяти девятилетний старик лучше что-ли?
— Те женщины, которые мне встречались, не могли понять духовный смысл ритуала. Им от жизни нужны только дети и удовольствие.
— Иной раз твоя откровенность меня пугает…
— Себя боишься.

Мы немного помолчали. Карнеги спросил:

— Вот ты. Измерив и критично оценив свои деяния за прожитую жизнь, можешь сказать – какую смерть ты заслужил бы?
— Сложно так сходу ответить...
— А я подскажу: наверное быть разодранным стаей белых акул тебе бы не показалось справедливым возмездием за мелкие пакости, которые ты успел насовершать, правда?
— Нет, не показалось бы. А в чём подвох-то?
— Да нету здесь подвохов. Думаю, что те, кто погибли от акул, тоже рассчитывали на иную участь. Нас никто не спрашивает, как мы предпочитаем умирать – это решение не за нами.
— Ну, хорошо. Значит, по-твоему, кто-то этим управляет?
— Похоже на то. В противном случае мы были бы способны это менять. Мы хотим, но не можем. Точнее, одного желания мало. Каждому хочется родиться здоровым, жить в достатке. А умереть хочется спокойно, в тёпленькой кроватке – одному или в окружении понимающих и мудрых людей. Однако не у всех получается.
— Так что же, выходит, что бог всё-таки есть?
— Выходит, нельзя сказать, что его нет. Просто одни верят в его присутствие, а другие, которые атеисты, верят в его отсутствие.
— Маленькая поправочка: атеисты не верят. Атеисты знают.
— Это они только думают, что знают… Каждому человеку нужно во что-то верить, иначе он обречён на духовную беспомощность. Вот атеисты и верят в свои интегралы, да молекулы, чтоб со страху умом не тронуться. Ты представь, каково им – они же всего одну жизнь живут! Это ж как надо жопу драть, чтобы не расстраиваться из-за того, что жизнь не удаётся. Тем более критерии удачливости для них уже другие атеисты выдумали. Ну, там, посадить сына, воспитать дерево и остальная дребедень.
— Кому и библия дребедень. Так не бывает, чтобы две противоположные позиции вели к правде. Одна из них ложная.
— Согласен, согласен. Я, собственно, и пришёл обсудить с тобой эту коренную метафизическую загвоздку. Она не даёт мне покоя...
— Весьма польщён твоим выбором собеседника.
— Ты того стоишь, поверь. Ведь ты интроверт, а интроверт более вдумчив и не страдает лексической диареей.
— Спасибо за доверие! Мне тоже с тобой очень приятно общаться.
— Может чайком угостишь?
— Конечно угощу, дружище. Прости, я заговорился. Слушай, а может ты ещё водочки хочешь?
— Спрашиваешь... Не откажусь.

Я налил Карнеги по-пацански. Дэйл жадно вылакал стакан и вручил мне книжицу, которую достал из-за пазухи: "Приобретайте выгоду от знакомств. Как манипулировать людьми, раздувая их тщеславие".

— Вот, почитай на досуге, - сказал он, затем резко опрокинул ещё один стакан "на посошок" и собрался уходить.
— Постой, я чёт не понял. Ты что, уходишь?
— Да.
— А как же побеседовать о боге?!
— Да чушь это всё. Покакать мне сто раз с Эйфелевой башни, есть на свете бог или нет его. Просто тебя на водку по-другому не разведёшь. Жмот ты горбатый потому что. А теперь бывай, братан.

Карнеги крепко обнял меня, по-отцовски чмокнул в щёку, тут же сплюнул и поспешно ретировался. Оторопелый, я выбежал за ним и увидал, как он вскарабкался по стремянке и стал седлать своего индийского слона. Здоровенный слон топтался у меня в саду всего несколько часов, но успел целиком засрать мой личный бассейн, сравнять с землёй кусты крыжовника, снести забор и поломать несколько парников с огурцами. Вопреки здравому смыслу я ни капельки не расстроился. Я даже не утешал себя тем, что кто-то когда-то понесёт ответственность за причинённый мне ущерб. Потому что в ту ночь я слишком многое понял. Я стал набожным.

По сути, хуже смерти может быть только задолженность. Задолженность перед тем главным бухгалтером, который сводит дебит наших поступков с их же кредитом. Поняв это, я ощутил огромный прилив космической энергии и глубоко одухотворился смыслом постигнутого. Отныне я решил вершить только добрые дела. Блажен всякий верующий, ибо сам господь ведёт его, а господь, как известно, не ошибается в путях своих неисповедимых. А ежели кто воспринимает поступки богом ведомого, как ошибочные или, тем паче, злодеяния, так это его головная боль. Бухгалтеру оно видней, кто праведник, кто шельма. И ведь недаром писано: "Бох-галтеру дороги не дела твои. Ему дороги намерения". Не верите? Спросите у Карнеги.

После той роковой ночи моя самооценка больше не падала.

январь 2007
В ОГЛАВЛЕНИЕ