чтобы отключить звук, нажмите иконку в вашем браузере

(рассказ из цикла "Передовики психологии")


Ветеринар Антип Львович Хренников был тихим интеллигентным пьяницей и не любил людей. Помимо основной практики, он параллельно занимался инбридингом, что приносило ему дополнительный доход. Проще говоря, он скрещивал разных собак, выводил уникальные породы и продавал щенков аристократам. Иногда, за свой рабочий день он наблюдал до пяти собачьих оргазмов, а вечерами много пил. В голове его теснились неприятные думы; он угнетал себя размышлениями о неблагородстве своих занятий; душе хотелось чего-то более светлого и рационального... Но Антип с трудом представлял себе, как это можно устроить, и поэтому в его жизни ничего не менялось.

Однажды вечером он крепко напился и поднялся к соседу, что жил этажом выше. Сосед его, Мирон Пяткин, был грузный пожилой, заносчиво-инфантильный детина. Он тоже был холост, его рот вонял и много улыбался. В молодости Пяткин упал на работе и здорово ушибся. Раз в пять лет, на переосвидетельствовании, он убедительно симулировал аутизм, благодаря чему получал мизерную пенсию. Когда Антип и Мирон встречались, они пили водку, потом спорили и беззвучно боролись на руках, находя в этом своеобразное развлечение.

* * *

Хренников медленно поднимался по лестнице и увидел, что между пролётами, возле лужи мочи, стояли две старомодно расфуфыренные старухи и курили. Когда Антип приближался, одна с волнением говорила другой:

— Сэппуку, Анфиса, — это особый ритуал! Со стороны оно лишь несведущему кажется: в брюхо кол, да шлёп на пол. А зачем оно, мол, да вроде как и незачем... А вот и неправда. Сэппуку — это священный протест. Это, Анфиса, символ благих помыслов. Это ясного ума незапятнанность. Бессловесный гимн праведника, если хочешь! Вот люди... Каждый в отдельности как заяц. А коли соберутся в толпу, так ведь ядовитее змей... И злые как волки. Козни... Зависть... Интриги... Ненависть... Анфиса! Сейчас наступит твоя смерть. Что ты вынесла из жизни?..
— Надо добро... Чтобы добро делать... Чтоб в конечном итоге все добрыми стали... — заикалась другая старушка, нервически затягиваясь. У неё дрожали руки.
— Дурная ты, Анфиска! — возразила первая старуха. — Старая, а дурная! Жизнь — это твоё бессмысленное метание по клетке. А люди — голодные и злые звери в ней. Весь лучший возраст — от юности до старости — ментальная война. Когда ты ещё наивна, эмоциональна и задаёшь вопросы, ты обязательно встречаешь уродов, кто хочет самоутвердиться за твой счёт. Под эгидой добрых наставлений тебе указывают на твою несостоятельность. Когда ты становишься опытна, самодостаточна и умна, ты обязательно встречаешь уродов, которые хотят самоутвердиться за твой счёт. Над тобой приятно ощущать превосходство. Это тупик, Анфиска. Тупик! Война с бездуховными уродами! Тщетные попытки неудачников привлечь к себе внимание! Не важно, по чью сторону баррикад ты себя ставишь, Анфисушка. Мы всё равно внутри одного большого зверинца. Здесь всегда будет царить кризис моральной нищеты. И единственный верный выход из тупика — это сэппуку. Только умирая с чистыми мыслями, мы одерживаем достойную победу!

С этими словами первая старуха достала из сумочки длинный нож с кровостоками и протянула его своей подруге.

— Быдло подъездное... — буркнул им Антип Львович, проходя мимо.
— Ханыга! — возмутилась первая старуха. — Вот видишь, Анфиса? Видишь, кто нас окружает?! Поколение озлобленных выродков! Убей себя, девочка. Убей и вырвись из этого звериного бедлама!
— Погоди, Надька! Пускай мужик-то пройдёт... А можно я губы перед смертью накрашу?.. — мялась Анфиса, беря нож.
— Да чего тут стесняться? Прям как маленькая! Губы... Ну!

Анфиса смотрела то на нож, то на подругу. Дряхлая и нерешительная, она жевала синеватыми губами, глаза её слезились. Тем временем Антип Львович уже стучал в дверь Пяткина. Мирон открыл ему и улыбнулся.

— Я к тебе... — угрюмо выдавил Хренников.
— Рад встрече! — ответил Пяткин и улыбнулся ещё шире.

Откуда-то снизу раздался легкий хруст и весь подъезд девятиэтажки мгновенно оглох от мощного, пронизанного отчаянием и болью, воя Анфисы.

— Ой! Что это? — удивился Пяткин и улыбнулся. — Надо же как громко!
— Там какие-то бабки ножами друг друга... Ты пригласишь войти?
— Да, друг! Извини! Конечно входи!

* * *

Мирон уже был вдохновлён водкой и много говорил.
— Знаешь, друг! Я в последнее время очень много размышляю на разные темы! И мысли мои о том, что есть дружба! Для меня это такое возвышенное чувство... Такое чистое... Ответственное... Мне кажется, тот, кто не способен дружить или относится к дружбе наплевательски — тот... тот просто ничтожество... да-да, именно ничтожество. И я тебе скажу больше: такой человек — свинья. Вот к какому выводу я пришёл, Антипка!
— Нет друзей — нет и предателей, — скептически заметил Хренников.
— Но это неправда, Антип! Ты слишком однобоко и радикально подходишь! Так нельзя! — волновался Мирон, и тухлая вонь концентрировалась в комнате всё гуще и гуще.
— В том-то и дело, Мирон, что это правда... А когда правда слишком горчит, её начинают считать ложью. Так оно, поди, и жить легче...
— Так ты что, значит, и меня другом не считаешь?.. — с дрожью в голосе обомлел Пяткин.

За дверью, откуда-то снизу, донёсся оглушительный гортанный рёв, мигом пронизав всех жителей подъезда невыразимым ужасом. Хренников смекнул, что вторая старушка тоже выразила протест посредством сэппуку. Натянуто улыбаясь, Пяткин смрадно дышал и выжидающе смотрел на Антипа Львовича. Хренников молчал.

— Ответь мне, Антипушка... Разве мы с тобой... Не друзья?.. — робко повторил Пяткин.
— Жизнь становится всё невыносимей и невыносимей... — тихо сказал Хренников, — Мирон... я выпить хочу.

Пяткин поставил на стол стакан и доверху наполнил его водкой. Хренников медленно осушил тару, затем втянул голову в плечи, зажмурился и просидел так с минуту. После Антип Львович вздохнул и неторопливо оформил мысль:

— Есть такое циничное выражение, Мирон: "чем лучше узнаю людей, тем больше нравятся собаки". При дилетантском подходе оно раскрывает нам духовный порок человечества и несколько идеализирует собак, намекая на отсутствие у людей чувства преданности. В этом, безусловно, кроется доля правды, так как прогрессивные массы, вступая во взаимоотношения, всегда руководствуются той или иной выгодой. А это значит то, что мы не умеем дружить просто так, а дружим только с теми, кто нас каким-то образом обогащает. В друзья мы выбираем себе или остроумного, или приятного, или талантливого, или красивого, или щедрого. Но чем же руководствуются собаки?..

Я, Мирон, уже тридцать лет работаю с ними. Тварь, которую называют другом человека, сголодухи может сожрать не только своего хозяина, но и грудного младенца. И никакие "табу, заложенные природой" не остановят её в этот момент. Потому что собака — живой зверь. Даже умудрённый опытом кинолог не предскажет поведение разъярённого зверя, загнанного в угол. Мы можем подавить зверя силой. Мы можем его и убить. Но мы не отнимем у зверя желание выжить. А если ты мне не веришь, и у тебя хватит куража, я приведу тебя в лабораторию и предложу снять кобеля с сучки в момент эякуляции. Обещаю: то, что произойдёт, застрянет в твоей памяти.

Что собаки, что люди... мы едины в своей животной сущности... Одни люди живут по принципу "каждый сам за себя", другие — "ты мне — я тебе". Таковы негласные девизы нашего альтруизма. В быту мы сладко жрём, бесконечно гадим и ненасытно трахаемся, скрывая свою низменную суть за вуалью культур, философий, творчества и эрудиции... А что до дружбы... Нет никакого светлого чувства и не стоит обманываться на этот счёт. Вот сижу я здесь и мы с тобой друзья аж не разлей вода. А пропаду с глаз долой, так и из сердца вон, ибо у каждого свои трудности; у каждого в жизни своя дорожка.

Чем больше людей поддерживают смысл нашего существования, тем увереннее мы себя чувствуем — вот гнилой корень, до которого мало кто хочет докапываться. Поэтому дружба, Мирон, — это иллюзия тщедушных слабаков. Это приятный миф для дурачка, который не способен умиротворённо принять одиночество.

* * *

Слова Антипа Львовича так глубоко впечатлили Пяткина, что тот медленно осел на пол, расплылся в улыбке и даже начал нервно посмеиваться. Но потом передумал и заплакал.

— Я... я думал... ыс... я думал... что ты лучше... — говорил он, всхлипывая и теребя пальцами волосы с проседями. — А я... я вчера... гулял по парку... ыс... и вдруг поймал себя на мысли, что... что хочу собрать тебе... кленовых листьев... ныс... для гербария... ы-ы-ыс... но шёл дождь... а ты... ты убийца надежд... у тебя... нет... нету души... ысь... ты затоптал мой огонёк... я этим жил... ы-ыс... ты ведь... ирод... ты никого... вообще никого не любишь... твоё сердце... ыс... сердце очерствело... ты... ты отравитель веры в... в... ты... вандал... ы-ыс... ты жестокий... хыс...

Хренников с понимающей грустью смотрел на страдания Пяткина, и в одной из впадин его разума, на самом дне, теплилось простое человеческое желание: подойти и утешить друга. Воспитанный книгами, он терпеть не мог "ложь во благо" и считал, что ничто не успокаивает людей лучше, чем правда. Однако, видя стенания Мирона, он всерьёз опасался за его будущее после того, как тот усвоит ещё одну порцию горькой правды. Неожиданно ситуация разрешилась сама собой: Мирон не стал дожидаться сочувствия, а вскочил и сцепился с Антипом Львовичем руками. Оба мужчины были в изрядном подпитии. С серьёзными лицами и без единого звука, они стояли посреди комнаты, хрипя и напирая друг на друга. Так вечера их встреч переходили к заключительной части.

* * *

Взглядом, пылающим ненавистью, Пяткин пытался растопить в Хренникове его ледяную душу. В какие-то моменты ему даже чудилось, что замызганная рубашка Антипа Львовича начинает дымиться. Хренников натужно сопел, сохраняя невозмутимость: он отчаянно тряс головой, вибрировал щеками, краснел, но не уступал. Прошло несколько минут. Мирон раскрыл рот и стал тяжело дышать, обменивая и без того несвежий воздух комнатушки на болезненно-гнилостный. Вскоре Антип Львович не выдержал вонючей атаки и сдался. Почуяв жгучее желание реабилитироваться, он решил задавить Пяткина интеллектуальной мощью.

— Мирон. Тебе доводилось когда-нибудь заглядывать в глаза кобелю в момент семяизвержения? — вкрадчиво осведомился Хренников. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Чаще всего, во время занятий сексом, мы предпочитаем держать глаза закрытыми, чтобы не отвлекаться от букета острых ощущений. И иногда я смотрю в собачьи глаза во время случки. Они почти всегда открыты. Если бы ты знал, как убого выглядит кобель, когда взгромоздится на суку... Этот неуклюжий танец... Эти лапы, жадно ищущие точку опоры... эти опрометчивые быстрые толчки... это предвкушающее повизгивание... эта бездна животной похоти...

Каждый раз, когда у пса происходит эякуляция, я вижу в его глазах какую-то конфузную смерть. Смотрю и мне кажется, будто он успел посеять в чреве самки часть себя и тут же погиб, стоя. А потом печаль... Знаешь... Как будто бы пёс старался стать лучше... но понял, что в его жизни этого никогда не произойдет... и расстроился... Потому что в очередной раз понял, что он — животное. Если посмотреть собаке в глаза в этот момент, ты увидишь грустное существо... ты воочию узреешь душу, желающую вырваться из тесной шкуры на волю...

Кем это существо было в прошлой жизни?.. А кем оно будет, когда умрёт его нынешнее тело?.. Перерождаются ли собаки людьми, а люди собаками?.. И есть ли вообще что-либо за пределами рождения и смерти?.. Этими вопросами, Мирон, я терзаюсь в последнее время, но, увы, не нахожу ответов... Быть может, лет пятьдесят назад, ты был кобелём, а я сукой, и нас с тобой скрестил такой же как я... Потом мы подохли — каждый своей смертью... А в этой жизни мы уже люди, но наши души опять вместе... И может быть где-то сейчас бегают наши щенки — наши с тобой родные внуки и правнуки... Разве мы можем наверняка знать, что дела обстоят не так? То-то и оно...

Вот ты, — атеист, — хоть дрова на башке руби. А представь себе: умираешь ты и думаешь, что сейчас всё закончится, и твоё "Я" превратится в вечную пустую тьму. Утрата тела... Эмоциональный хаос... Цветные вспышки с фрагментами твоей никчёмной жизни... И вдруг... Раз! А ты уже щенок и ничего не помнишь... И ты в слепом инстинкте тянешься к соску мамы... Сосёшь молоко, пищишь, нуждаешься в помощи, дышишь, выживаешь... А потом вырастаешь, матереешь и бегаешь по каким-то дворам да помойкам, грызёшься с кобелями из соседнего района... Любишь, ненавидишь, метишь территорию, трахаешь сучек, когда у них весенняя течка и радуешься, если твоё брюхо набито вкуснятиной. И так всю жизнь. Разве наше бытие, Мирон, настолько сильно отличается от бытия собачьего?

— Слушай, Антип... — хрипло пробурчал Пяткин. — Я уважаю твои аналитические способности и то, что ты на мир сердишься, но скажу тебе по дружбе: болен ты. Серьёзно болен. Сдаётся мне, поплыли твои мозги вконец на почве алкоголизма. Увольняйся ты оттуда к чёртовой матери...
— Опять заблуждаешься, Мирон... — задумчиво возразил Хренников. — Чем глубже и здравее мыслит человек, тем большим психом он кажется сброду слабоумных.
— Хаа! Тоже мне — здравомыслящий... Станет ли здоровый человек сравнивать свою жизнь с собачей? Уж я-то, ежели и был кем, то уж точно не собакой! Ты там у себя, надеюсь, сам с собаками ещё не спариваешься?
— И всё же, Мирон, я думаю, что ты как раз и был собакой... Маленькой такой визгливой болонкой. Потому что даже в человеческом образе ты всю дорогу тявкаешь на тех, кто сильнее тебя. А когда любой из них посмотрит тебе в глаза, ты сразу скулишь как побитая псина. Ладно, друг... Я, пожалуй, пойду. Спасибо тебе за водку и до новых встреч...

Полминуты Мирон сидел как пришибленный, после чего вскочил и бросился вслед за Хренниковым. Добежав до двери, он малость струхнул и решил не покидать свою территорию.

— Вон отсюда, паскуда!!! Ненавижу! Ишь ты, философ-одиночка! Отщепенец!!! Я не успокоюсь, пока не отомщу! Я буду по ночам мебель двигать! Алкаш юродивый! Вот поэтому-то ты и один, как ржавый буй посреди моря! Говно возомнившее — вот ты кто! Ничего, видит Бог, — правда на моей стороне! Чистоплюй вшивый! Я тебя водой залью, Амур собачий! Зоофил! Сгною тебя!!! Вуайерист!!! — брызгал вонью Пяткин в спину уходящему соседу. Видавшие виды стены подъезда послушно рикошетили информацию друг меж другом.

С лёгким чувством отрешённости Хренников спускался вниз по лестнице, нащупывая в кармане ключ от двери. Его поистрепавшийся за жизнь ум был переполнен сложными мыслями.

Между лестничными пролётами старуха Надя озабоченно копошилась над трупом своей недавней подруги Анфисы. Мертвая Анфиса созерцала потолок таким сосредоточенным взглядом, как будто там показывали учебный фильм "Школа выживания на том свете. Версия для чайников". Поперёк её живота пролегла косая резаная рана, а из левой грудины торчал нож. Рядом с ней, в луже мочи, валялись жемчужные бусы, косметичка, зубные протезы и серьги с драгоценными камнями. С усердием первоклассника Надежда отрезала перочинным ножиком у своей подруги палец с золотым перстнем и матюкалась посвистывающим шёпотом.

Проходя мимо неё, Хренников не смог скрыть презрения, нагнулся и смачно плюнул ей в морду. Старушка вздрогнула и стала оправдываться:

— Анфишка... Шшука... Живушая... Не шмогла шражу подохнутщь... шволощь... Пришлощь добитщь... — шамкала она, утираясь и как-то неискренне-виновато улыбалась.
— Я просто не понимаю, как гниды вроде тебя вообще могут существовать... — процедил ей Хренников. — Один факт, что ты есть, уже говорит о том, что Бога нет...

Спустившись на свой этаж, он оглянулся и увидал, что старушенция сжимает в руке окровавленный нож и вот-вот расплачется. Антип Львович зашёл в квартиру и, едва за ним закрылась дверь, весь многострадальный подъезд в третий раз за вечер был оглушён душераздирающим раскатистым старушечьим воем. В глубоком омерзении Хренников закрыл глаза и на секунду ему показалось, будто кто-то притащил в подъезд умирающего слона. Через полминуты последние отзвуки эха стихли и воцарилось безмолвие.

— Старая падаль... Спасибо тебе, Господи, что любишь Троицу... — облегчённо вспотел Антип Львович и перекрестился.

* * *

Хренников стоял в прихожей, шатался и мутно размышлял о том, как дальше жить. По стене сверху вниз полз одинокий таракан. Вдруг он остановился и, словно в раздумьях, стал проворно шевелить усами. Затем, через несколько секунд, он пополз дальше. "Вот также и мы..." — подумал Хренников. "Всю жизнь ползём вперёд. Иногда останавливаемся, чтобы решить очередную дилемму... затем ползём себе дальше, помышляя, что впереди нас ждут великие дела... Ползём, в надежде на лучшее, а сами не знаем, что путь лежит вниз... В христианском смысле... И уж тем более не знаем, что прямо сейчас наша жизнь оборвётся..." В этих мыслях Антип Львович схватил ботинок и изо всех сил вдарил им по стене, размазав крошечное тельце насекомого.

Тем временем пьяный Пяткин метался по квартире и переживал душевное ранение. Сверху послышался приглушённый вопль: "Мирон мне друг, но истина дороже?! Лицемер! Тьфу!!", после чего последовала ядрёная брань и звуки бьющейся посуды, а затем снова: "Что?! Можно подумать, у меня в душе пустыня и мыслей о вечном не водится! Брешешь, Антипка! Брррешешь, снобская твоя бестолочь!!!"

— Обиделся... чувствительный человек... – медленно сказал Хренников сам себе. — Но держится молодцом... Могло бы быть и хуже... Крепыш...

Наконец, измождённый Антип Львович доплёлся до кровати, рухнул в неё и мгновенно заснул. Ночью за окном вдруг затарахтело-загрохотало что-то механическое. Хренников выругался, встал и пошёл глазеть. Пошатываясь, он подошёл к окну и увидел, что возле дома остановились два заляпанных грязью самосвала. Один из них был пуст, кузов другого был доверху наполнен бледными стариками, которых аккуратно уложили штабелем. Из кабин вылезли дюжие водители и, засучив рукава, принялись бодро перекидывать мёртвых старичков из одного кузова в другой. Сладко позёвывая, Антип Львович начал считать и, к своему немалому удивлению, насчитал семьдесят два тела. Не прошло и десяти минут, как лихие молодцы закончили работу, что-то отметили в путевых листках и укатили в неизвестном направлении. "Счастливчики... отмучились..." — подумал Хренников, проводив грузовик со старичками завистливым взглядом и вернулся в кровать.

Ему приснился сон, как будто он был Богом и разгневался на людей за то, что они его не слушались. Бог Хренников потушил солнце на час и перенёс всех на другую планету, где нет ни животных, ни ископаемых, ни растительности и температура плюс сорок круглые сутки. Он рассчитывал, что на него, Бога, никто не подумает, а всё спишут на резкое глобальное потепление или проделки инопланетян. Несколько месяцев сильные и умные поедали слабых и беспомощных, думая, как им быть, а потом начали активно размножаться и выращивать детей на корм. Из костей съеденных и умерших они строили убежища, чтобы скрываться от ветра и солнца; мастерили оборудование для ремесла. Люди опять подчинили себе воду и кое-как приспособились. Господь Антип Львович управлял этим миром ещё тысячу лет, а потом признал, что создание человека было его ошибкой. Раскаявшись, Бог Хренников проник в коллективный разум и одновременно прозвучал в уме каждого внутренним голосом: "САМОЙ РАСПРОСТРАНЁННОЙ ПРИЧИНОЙ ПРОБЛЕМ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ЛЮДЕЙ ДРУГ С ДРУГОМ ЯВЛЯЕТСЯ ОБЫЧНОЕ НЕУМЕНИЕ СТАВИТЬ СЕБЯ НА МЕСТО БЛИЖНЕГО". Но никто не уделил этому тезису особого внимания. Тогда Господь Хренников уничтожил все подвластные ему галактики одним энергетическим импульсом, и сам решил взорваться, растворившись в небытие. Исчезая навсегда, Бог Хренников ёрзал в кровати и звал на помощь Пяткина, отчего и проснулся.

* * *

На следующий день хмельной Антип Львович вязал самку белого английского терьера и самца бульдога. Существо, сотворённое человеком, получилось на удивление некрасивым и было наделёно необычайной агрессивностью. Людям очень понравился щенок Хренникова - позже, бойцовые породы были запущены в серийное производство.

саунд-трек к произведению


март 2008
В ОГЛАВЛЕНИЕ

Counter.CO.KZ