УХО
(рассказ из цикла "Передовики психологии")


Глупец ненавидит тех, кто живёт лучше его.
Интеллектуал презирает общество за то, что оно никогда не поумнеет.

Быстро лысеющий, полненький мужчина с улыбкой Джоконды — в свои сорок пять Федор Гнильских ещё хотел жить. За жизнь, помимо двадцати двух гриппов, он перенёс свинку, ангину, два гастрита и грибок правой ступни, поэтому на здоровье особо не жаловался.

На дворе стояла эпоха неоправданных надежд — середина девяностых. С образованием по химической специальности Гнильских работал в лаборатории одного из заводов. После краха коммунизма, площадью завода стали интересоваться торговые коммерсанты, и вскоре Фёдор остался не при делах.

Большинство мест в то время было занято, а на вакантные места Гнильских не дотягивал по знаниям. Чтобы выжить, он устроился на должность уборщика в доме престарелых — прежняя работница скончалась на восемьдесят шестом году жизни. Вместе с пылью, Фёдор Степанович вдыхал запах старости — заведение насчитывало около восьмисот клиентов. Почти ежедневно из учреждения вывозили чьё-нибудь мёртвое тело и привозили живое.

Сам Гнильских был человеком податливым. Робость мешала ему в общении с женщинами — жил Фёдор бобылём и нравился только замужним.

*

Иногда, чтобы развеяться, он посещал клуб анонимных неудачников, который организовал его сосед по подъезду — Клим Горшков. Оба они проживали в "хрущевке", окна которой выглядывали в уютно-затхленький дворик. По ночам тишина дворика нарушалась воплями шпаны, а днём — визгами детишек, суетливо мельтешащих в разноцветной, как рвота, одежде.

Долговязый и флегматичный Горшков обитал этажом выше. Слегка рассеянный, он любил консультировать женщин по телефону, набирая ванну, отчего не раз заливал Гнильских водой.

На потолке, в квартире Фёдора Степановича, образовывались иззелена-сероватые пятна. Булькающими узорами они растекались на треть комнаты. Вечерами Гнильских лежал на диване, пил дешёвое вино и любовался на пятна. Он представлял себе облака.

На следующий день Фёдор сообщал Горшкову о случившемся. Клим извинялся и выплачивал ему символическую компенсацию, после чего, время от времени, опять его заливал. Чтобы не ссориться с соседом, Горшков приглашал Фёдора Степановича к себе в клуб, не взимая плату за вход.

*

В клубе собирались разные люди, чтобы жаловаться друг другу на невзгоды. Излив накопившееся, многие испытывали облегчение и разбредались, продолжая бурить жизнь с новыми силами. В юности Горшков получил образование психолога, закончил магистратуру и, помимо клуба, практиковал индивидуальные консультации.

По натуре Клим относился к прагматикам и ничего не делал просто так. Дружить Горшков предпочитал с теми, кто глупее его. Гнильских он про себя считал размазнёй, однако дружил с ним, потому что тот был робок и умел слушать. Отношения с теми, кто казался Горшкову умнее, долго не продолжались — он не выдерживал конкуренции.

Круг общения Горшкова представляла его клиентура, состоявшая из одиноких и разведённых. Его также посещали бездарные коммерсанты, которых он вынужден был подбадривать, уверяя, что им просто не повезло.

Для клуба Клим арендовал однокомнатную квартиру. Это была небольшая тускло освещённая комнатёнка пять—на—пять, где внутри стояли стулья, а на стенах располагались плакаты с различной информацией.

На одном из них изображался коренастый бородач с нимбом — он предлагал взойти за собой по лестнице в небо. Ниже было написано: "Осознание бессмысленности жизни — ступень духовной эволюции. Следующая после неё — преодоление сопутствующих депрессий. Не взойдя на эти две ступени, ты деградируешь в инфантилизме".

Другой плакат содержал немой призыв "родины—матери". Подпись внизу гласила: "Подчинить себе мужчину несложно. Сначала ему нужно дать понять, что он всё контролирует. После — заверить, что он умнее, сильнее и талантливее многих. В дальнейшем — подкреплять его тщеславие качественным сексом".

Горшков называл это идеологической интеграцией и считал, что метод воздействует на общество, реформируя укоренившиеся взгляды.

Перед клиентами Клим представал в образе человека харизматичного и уравновешенного. Изредка, он приглашал Гнильских в трактир, где расслаблялся и вёл себя откровенно.

— Надоело мне опиум продавать... — скулил он хмелея.

Гнильских молчал.

— Понимаешь... — продолжал Клим. — Сначала хочешь быть хорошим врачом — выслушиваешь каждого, хочешь предложить что-то оригинальное... А потом... потом понимаешь, что живёшь чужими жизнями... В тюрьме чужих неврозов! Живёшь в ней и думаешь, что ты там не заключённый, а судья...

— Жизнь сложна... — отстранённо поддакивал Гнильских.

— Не могу я так больше... — опять гундосил Горшков. — Вокруг одни моральные уроды! А сказать им об этом не имею права... Это их ещё больше изуродует!

— Мне тоже плохо... — плакался в ответ Фёдор Степанович. — Я химик с высшим техническим, а работаю чёрти где...

— Мне бы твои проблемы, Федя... — махал на него Горшков. — Я продаю сострадание! Продаю, а потом корю себя! И вроде бы выход прост — слиться с толпой наивных эпикурейцев... А не могу... Понимаешь? Не могу...

— Почему? — спрашивал Фёдор Степанович.

— Уважать себя перестану... — пояснял Клим.

— Тогда мучайся... — советовал Гнильских.

Внутри трактира, на сцене, медленно маячила блюзовая певичка, страдальчески смотря на всех выпивающих. Похожая на ощипанную цаплю в чёрном платье, она блеяла:

"Господа, я пьяна...
Господа, я одна...
Пусть меня в этот вечер полюбит мужчина..."

Ещё какое-то время Горшков и Гнильских сидели за столом, раздевая певичку осовелыми взглядами. После этого Клим расплачивался, и друзья уходили.

* * *

В том же городе жила младшая двоюродная сестра Фёдора Степановича — Ангелина Овцова. От отца ей досталась фамилия Гнильских, но в ранней молодости она вышла замуж за рядового ракетных войск Кондрата Овцова. Брак оказался неудачным — служивый проявил себя пропойцем и развратником. Через два месяца Ангелина развелась, но к девичьей фамилии решила не возвращаться.

Раз в полгода Фёдор и Ангелина встречались в Макдональдсе, пили чай с мороженым и рассказывали друг другу о делах — каждый о своих. Ангелине шёл тридцать седьмой год — внешне она уже обрела "бальзаковскую" внешность, но умом и сердцем ощущала себя бесшабашной девицей.

Окончив медучилище, она пристроилась в поликлинику, куда люди ежедневно несли ту или иную продукцию — для анализов. Овцова неплохо разбиралась в бактериях, живущих в слизистой оболочке — её профессия была востребована при любой экономической ситуации.

Идеалом стремлений Ангелина видела христианскую модель совместной жизни. В мечтах она лелеяла простой обывательский очаг с детьми и мужем, который должен содержать всю семью. На поиск спонсора у неё уходил весь досуг.

В мужчинах Овцова разбиралась тоже хорошо. Их диетические предпочтения она определяла по привкусу спермы. Больше всего ей встречалось солоновато-рыбных, немногим меньше — сладких. Постные вегетарианцы Ангелине Овцовой не попадались.

Иногда её грызли депрессии — уже двадцать лет, изо дня в день, она видела людское исподнее, негодуя, что занимается этим ровно треть жизни. Чем дольше Овцова жила, тем больше сожалела о молодости. Угасая в бездне прошлого, молодость, словно мимолётная иллюзия легкомыслия, оставляла о себе томящие воспоминания.

— Не хочу я стареть! — весело щебетала Ангелина, выжимая пакетик чая пальцами. — Представляешь! Познакомилась с мужиком через газету — Джеком звать. Вилла, говорит, у него под Нидерландами. Ну, пошумели весной за его счёт — я хоть приличные клубы посмотрела... А то ведь как в пещере! Живёшь и не знаешь, как другие развлекаются... Ну, короче... Говорю ему: поехали к тебе туда. Давай, мол, отношения оформлять, раз серьёзно у нас. А он бац — и улетел! А я через неделю узнаю, что на втором месяце. Ну, я сразу к Любке — помнишь, прыщавая медсеструха с приветом? А Любка меня на аборт положила. Короче, как говорится, отделалась, да чуть не обделалась!

— А мне сон странный приснился... — отвечал ей Фёдор Степанович. — Как будто я женился... И так всё быстро происходило — всё равно что целая жизнь. Вжик! И промчалась... Сначала всё было хорошо — вроде нормальная девка, в метро с ней познакомились... в белое платье одета была... А потом год прожили и оказалась дура дурой — будто подменили. Я и проснулся. Хорошо, думаю, что это только сон — не приведи бог...

Далее Ангелина хохотливо рассказывала Фёдору о других своих приключениях. В одних она летала в Швейцарию с Биллом на две недели, в других — ездила с Майклом в тур по "Золотому кольцу", после чего целый месяц спала в своей квартире с чернокожим Крисом.

Околоподъездные старушки судачили о ней. "Молодится как шалава, а мужика всё нет..." – ворчала гнилозубая Вероника Потаповна, когда Ангелина проходила мимо. В свободное время от еды и сна, бабка Потаповна общалась со сверстницами. Протез правой ноги она ставила возле скамейки - ей нравилось впитывать человеческое сочувствие.

"Да, в моей жизни много секса! А в вашей его нет и не будет!" - кидала Овцова, в ответ. "Хамьё! Сучка моложавая!" - летели вслед скрипучие вопли.

* * *

На работе Гнильских не скучал — мыть ему приходилось четыре длинных этажа c туалетами, расположенными на противоположных концах каждого. В туалетах, даже при открытом окне, стоял резкий запах мочи. В щелях потрескавшегося кафеля грязь застревала плотными чёрными кусками.

Начальница Фёдора — завхоз Таисья Архиповна Лобзикова оказалась приезжей из глубинки: брутальная прямота, упорство, надменность и массивное телосложение — всё было при ней. Появившись на свет в Норильске, она закончила десять классов, получила образование швеи в ПТУ, а потом переехала в центр страны.

В отличие от Ангелины Овцовой, Лобзикова отрицала виктимность и считала, что женщина должна рассчитывать только на свои силы. "Именно самодостаточность превращает бабу из подстилки в женщину!" — хорохорилась она с провинциальным говорком, поблёскивая холодными глазами.

Независимая и выносливая, с сибирским здоровьем и таким же менталитетом, она взбиралась по лестнице успеха и к пятидесяти годам дослужилась до звания завхоза. Гнильских считал, что жизнь побила её сильнее, чем следовало бы, но сказать ей в глаза об этом стеснялся. Завхоз часто бранила Фёдора Степановича за некачественную работу. Гнильских слушался и выскребал грязь в туалетах перочинным ножиком.

В первый день Лобзикова проводила инструктаж, подпирая руками свой перезревший бюст: "Учти, Федя, старичьё с умом не дружит. А некоторые и в молодости здоровыми не были... Вот теперь помирать сюда притащились. Так что поласковей с ними — они и так за жизнь еле цепляются! Хотя, может оно и к лучшему..."

Фёдор Степанович молча кивал головой. "Просто, у нас слишком большая текучесть кадров!" — добавляла Таисья Архиповна фразу, подслушанную на одном из организационных собраний.

Однажды, когда Фёдор мыл двадцать шестую палату, его окликнул какой—то невзрачный старичок — он попросил достать из-под кровати свои тапочки.

— Имя твоё как, мохнатик? — всхрипнул он, когда Гнильских исполнил просьбу.

— Фёдор, — мромямлил Гнильских.

— Значит, с тобой дружить буду... — сказал старик. — Жажда меня мучит, Федюня... — пояснил он. — Когда знаешь, что скоро кончишься, хочется глоток свежести...

*

С виду, восьмидесятисемилетний Константин Карпович выглядел как обычный, впавший в предсмертную отрешённость, но всё ещё бодрящийся старикан. Когда он передвигался, Фёдору казалось, что у него вот-вот отвалятся руки, а за ними и всё остальное. Старичок неоднократно разваливался на части во снах Фёдора Степановича.

Константину Карповичу было глубоко безразлично бытие нового знакомца — старец любил рассказывать о себе. От него Гнильских узнал, что он — то есть, Фёдор Степанович Гнильских — последнее существо его мира, которому Константин Карпович может доверять. Познав смерть, старик обещал Гнильских возвратиться и поведать только ему, как обстоят дела по ту сторону.

*

Когда Константину Карповичу стукнуло шестьдесят два, у него родилась внучка. Назвали Танечкой. Внучку доставали путём кесарева сечения, из-за чего череп её не подвергся деформации, а остался изначально правильным.

Девчушка удалась необыкновенно хорошенькой — большеглазая и закутанная во всё розовое, она улыбалась всем, кто с ней сюсюкал. Её круглые щёчки пышнели румянцем, глаза горели озорством и любопытством, а звонкий смех разлетался по всей квартире. Иногда родители хотели отдохнуть от рутины и отвозили девочку к дедушке.

Отец девчушки, Эдик Кудахтин, работал прорабом на одной из строек. С заказами в то время было негусто, поэтому он часто пропадал на подработках. Его жена, Наталья Кудахтина, работала парикмахером и мечтала создать свой салон красоты. Озабоченные выживанием, супруги с радостью спихивали Танюшу дедушке, а тот не отказывался им помогать.

Константин Карпович любил зимовать на даче. Шестилетнюю Танюшку привозили к нему на несколько дней — жил он один. Его жена, Раиса Кузьминична, — смешливая женщина с одышкой и грязной сединой, умерла от инфаркта в сорокалетнем возрасте.

Дедушка с радостью возился с Танечкой — строил башни из кубиков, пел детские песни и играл в прятки. Редкими днями, когда вечерело, к дедушке заходил в гости розовый огурчик. Розовый огурчик тоже играл с ними в прятки - он высовывал из-за дверного косяка свою блестящую лиловую голову. Завидев огурчика, Танюшка заливисто хохотала.

Устав от подвижных игр, дедушка ложился на кровать и ставил розовый огурчик себе на живот. Константин Карпович звал девочку и объяснял, что огурчику холодно и просил Танечку поместить его в тёплую пещерку, где он согреется. Девочка охотно заботилась об огурчике, не давая ему увядать. Вскоре, игры Тани с розовым огурчиком стали серьёзнее — однажды она пожаловалась маме на тянущие боли в паху. Танечку сводили к врачу.

Узнав о подробностях, Эдик Кудахтин горевал в запое неделю. Взъерошенный, он выходил из туалета с заблёванным рукавом и голосил: "Эта мразь должна сидеть за колючей проволокой! И я добьюсь, чтоб сидела!"

Наталья не хотела сажать своего отца за растление малолетней. Она предложила Константину Карповичу продать свою квартиру и на вырученные деньги определиться в дом престарелых. После недолгих препирательств старик согласился. Это избавило дочь от необходимости заботиться об отце — Наталья знала, что там умирают раньше.

Навещала она папу не чаще одного раза в год. Встречи старика с дочерью проходили поспешно, с чопорно-деловитой суетой. Натянуто улыбаясь, Наталья старалась не смотреть ему в глаза.

Гнильских не осуждал Константина Карповича, а только выслушивал, точно боясь спугнуть. Иногда покрасневшие глаза старика застилала пелена слёз. "Чую, мохнатик, без женщины ты живёшь... Не ставь на себе крест! Найди её!" — взволнованно шептал он. "Ведь она где-то сейчас думает о тебе! Она вдохновит тебя на подвиг... И в шестьдесят! И в семьдесят ты будешь хотеть жить... С женщиной ты не испугаешься порвать с прошлым и начать всё сначала... А Танечка... Что я мог поделать, если сам Господь создал её для раннего грехопадения?

*

Порой, Фёдор задерживался на работе, выслушивая россказни престарелых, а потом шёл к себе в каптерку со швабрами. Воду он кипятил на электроплитке, ставя на неё поржавевший чайник, а ночевал на топчане, укрытым телогрейкой. Утром Гнильских просыпался, пил чай, ел бутерброд с подсохшим сыром и выходил мыть оставшиеся этажи.

*

Морозным февральским вечером Фёдор опять ночевал на работе. В дверь постучали, и через секунду внутрь комнаты вкатилась помутневшая Лобзикова — она держала в руках начатую бутыль водки. По уверенным движениям Таисьи Архиповны, Гнильских смекнул, что она хочет продолжать вечер.

— Водку пьёшь? — спросила Лобзикова.

— Пью... — вякнул Гнильских. — Точнее, вообще не пью... Но если сейчас, то почему бы и нет?

— Вот и правильно! — одобрила Таисья. — Не люблю трезвенников. Гадкие они.

— Отчего ж гадкие? — осмелился Фёдор.

— Если человек не выпивает, значит — либо алкаш зашитый, либо чёрт в нём сидит. Такие, едва окосеют, так он из них наружу и рвётся... Непьющие искренности своей пугаются.

Пока Гнильских молчал, Таисья по-гусарски плеснула из бутылки в его кружку.

— Будем, мужик! — выдохнула она и выпила.

Минут через пять Таисья Архиповна, словно подсдувшаяся резиновая кукла, развалилась на стуле, добрея от тепла и градуса. Незатейливо, с придыханием, она знакомила Гнильских со своей биографией.

ПЕЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ТАИСЬИ АРХИПОВНЫ

Переехав из Норильска, Лобзикова поняла, что нужно получать высшее и поступила в институт инженеров транспорта — на вечернее отделение. Это была душещипательная исповедь о том, как она жила в общежитии, и как ей приходилось разочаровываться в людях и в мужчинах в частности. Иногда было так тяжело и противно, что у Таисьи Архиповны опускались руки, но она не сдавалась и шла напролом. Возращаться обратно было ещё противнее.

Прилежно отработав десятилетний лимит, Таисья Архиповна получила полагающуюся жилплощадь и решила перевезти из Норильска свою семью: отца — Архипа Лобзикова, мать — Клавдию Ивановну и сестру Галину. Вместе они поселились в двухкомнатной квартире.

Через год Клавдию Ивановну сбил грузовик, когда она возвращалась с рынка. Проехав по ней всеми колёсами, водитель тормозил, таща женщину несколько метров по асфальту. Хоронили её в закрытом гробу. После этого отец Лобзиков стал необщительным и часто запирался по вечерам у себя в комнате — там он пил и ложился спать. В случайном разговоре, сестра Галина выведала у папы, что он боится своих снов.

Дочерям перевалило за сорок — жить в одной квартире с папой стало сложнее. При живой жене Лобзиков был убеждённым трезвенником, но овдовев, по ночам, он выходил на балкон и что-то хрипел в небо. Жила семья на первом этаже. Соседка дома напротив, Анастасья Григорична, как-то встретила Таисью на улице и зашипела, схватив за руку: "Встаю ночью, воды попить... А там ваш... Рыкает! Я глаза его в бинокль видела... Бес в него засел, eй-ей!"

Иногда папа уходил на улицу и пропадал на несколько дней. А однажды заявился с поцарапанным лицом и объявил, что намерен делить свои метры с интеллигентными людьми. "Посредь океана мещанства, сыскав для души прибежище, вознестись в беседах о вечности" - пояснил он, взглянув с укоризной. Дважды Архип Лобзиков приводил к себе в комнату собеседников с хмурыгими опухшими лицами - от них неприятно пахло.

Таисья Архиповна умоляла директора дома принять отца, кокетничая и даже намекая на близость, но директор отклонял её просьбу. "Да что ж я с таким делать буду?" — разводил он руками. "Его и в дурдом-то не возьмут, а ты в богадельню упечь норовишь!"

*

— Вот поэтому, Федя, я не люблю непьющих! — закончила вдруг Таисья Архиповна. Ухабисто плеснув себе в грязный стакан, она осушила его.

— Вы диковинная женщина, — сподхалимничал Гнильских. — Смелая и открытая. Давайте выпьем за вас? — предложил он.

Лобзикова посерьёзнела и уставилась на Гнильских. С минуту она вглядывалась в его глаза. Фёдору показалось, что Таисья хочет загипнотизировать его и сам решил её загипнотизировать. Гнильских думал о повышении зарплаты – он мечтал побелить потолок в своей спальне. Лобзикова думала бог знает о чём. Обстановка накалялась.

— Сексом что ли с тобой заняться... — небрежно выдохнула Таисья.

— Я бы не прочь... — ответил Гнильских, виновато улыбнувшись. — Топчанчик, беда, жестковат...

— Я иногда думаю о тебе, Феденька... — вдруг выпалила завхоз. — Беззлобный ты и послушный... Такие не изменяют.

— И я о вас думаю, — покраснел Фёдор Степанович.

Он и вправду думал о Таисье Архиповне. Образ её маячил в мыслях Фёдора, когда она заставляла его мыть плинтусы в вестибюле и стены за батареями. Вспоминал он её, выливая грязную воду из ведра в унитаз. А иной раз она мелькала в хаотичном вихре его бессонницы.

— Нет, Федюша... — осеклась вдруг Лобзикова. — Не могу я так... Ну, поженимся... ну, к тебе переедем... ну, рожу тебе пару дочек. А дальше что? Так и будешь, как пентюх, сортиры отдраивать?

— Вам, наверное, нужен сильный мужчина... — пробубнил Гнильских, глядя на чайник.

— Да разве такие бывают... — вздохнула Таисья Архиповна. — Ладно, Федя... Пошла я...

В дверях Лобзикова задержалась и кинула Фёдору Степановичу:

— А на пьяную бабу не дуйся... Вы нас и трезвых-то понять не умеете...

*

Завершалась очередная рабочая неделя. Фёдор Степанович волочил уставшие ноги домой. Точно конь, широко вдыхая ноздрями воздух, он шагал вперёд и ловил неподвижным ртом мокрые снежинки. Придя в квартиру, Гнильских поставил на плиту алюминиевую кастрюльку, чтобы вскипятить воды для пельменей. Раздался телефонный звонок — это был Горшков.

— Привет, Фёдор, — сказал он. — Сегодня я лекцию читаю. Если хочешь, приходи. Группа тоже соберётся необычная.

— Буду, — бормотнул Гнильских.

Через полчаса он уже ехал на автобусе, а потом шёл куда-то в дворовую тьму — туда, где его ждала интересная жизнь. Как и Горшков, Фёдор Степанович тоже любил подглядывать за чужими жизнями. Может быть, оттого, что они были слишком любопытны, а может и оттого, что их собственные жизни были обеднены событиями.

Гнильских опоздал к началу и спешно поднимался по лестнице — в квартиру, которую арендовал Горшков. Отворяя дверь, Фёдор услышал бодрый голос Клима – тот интегрировал социальные понятия.

Снимая в прихожей обувь, Фёдор заметил новый плакат, который психотерапевт добавил к своей коллекции. С него Иисус Христос обращался к людям: "Людей моя вера в тупик завела — за что я погиб, я не знаю... Одни ищут в Боге защиту от зла. Другие им зло защищают".

В наполненной людьми комнате царил полумрак. Одни неудачники внимали словам Клима, другие что-то бегло черкали в тетрадях. Горшков медленно прохаживался из стороны в сторону и читал вслух свою книгу:

"...Успех совместной жизни обусловлен необходимостью понимания законов нашего психоустройства. Мужчины тщеславнее, а женщины более падки на лесть. Молодая недотрога располагается к тому, кто обозначает в ней редкое качество, выделяя её из других. Зрелая женщина отдаёт симпатии тому, кто ненавязчиво рефлексирует о семье и детях.

Среди женщин меньше амбициозных властолюбцев и творческих гениев. Женщина от природы творец. Она сотворяет оригинальный индивидуум. Сначала телом, а затем умом, желая дать новой личности правильное воспитание.

Бездетная женщина, не может считать себя полноценной, как бы ей того не хотелось. Даже преуспев в карьере, она понимает, что не реализовала себя как самка. Её слабое место в том, что ей неведомы чувства, которые испытали большинство других.

В тоже время, институт бракосочетания — прагматично-культурная надстройка над инстинктами. Для многих из нас, простота совместного выживания и удовлетвореное либидо спрятаны под эгидой любви к ближнему и благородством воспитания детей.

Даже в одиноком человеке конкурируют две стихии. Одна – это трафарет терпеливого, вежливого и бескорыстного человека. Другая — спящий вулкан самолюбия. Он просыпается, когда мы устаём подстраиваться под прихоти эгоистов.

В совместной жизни лидерские вожжи добровольно передаются из рук в руки. Если в семье воюют два самолюбия, то и счастливый союз даёт трещину.

Развод — это удар по самооценке, и страдают от него обе стороны. Инициатор развода пестует амбиции, ожесточаясь во взглядах. Тот, от кого отказались, приходит к осознанию своей ненужности.

Что может чувствовать человек, которого недавно любили? Со всеми его комплексами, среди которых и крикливое самодовольство, и нажитая категоричность, и обывательское ничтожество... Недавно рядом находился близкий человек, который всё это терпел. А теперь такого человека нет и, возможно, не будет...

После развода наш мозг получает энергетический заряд. Эту энергию каждый использует по мере способностей. Одни, не выдерживая стресса, депрессируют и спиваются; другие — замыкаются на карьере; третьи — спешат восполнить утраченное; четвёртые — мстят всем за всё; пятые..."

*

Бесшумной мышью Фёдор прокрадывался в полутьме и занимал свободный стул. Окидывая присутствующих беглыми взглядами, он робко улыбался, садился и превращался в огромное ухо. Ухо сидело, жадно всасывая в себя бесконечные истории о человеческих страданиях.

саунд-трек к произведению

февраль 2009

Counter.CO.KZ

В ОГЛАВЛЕНИЕ