АВТОНЕКРОЛОГ
(поэма)

Мы выбираем, нас выбирают...
Как это часто не совпадает...

(Нелли Леднёва, х/ф "Большая перемена")

...Есть другие стихотворцы: куцый стих - вот их отличье...
...Я, Руствели, оттого и спел искусно песнь свою...

(Шота Руставели, поэма "Витязь в тигровой шкуре")



Человек я хороший — спокоен, учтив
Да и нежен внутри, как мимоза.
Вдохновенья порой ощущаю прилив,
Изъясняюсь стихами и прозой.

Благороден я, честен, любезен и щедр.
Терпелив и приятен в общеньи.
Позитив излучаю из всех своих недр
И стараюсь быть трезвым в сужденьях.

Человечество, в целом, я очень люблю,
Но, бывает, людей порицаю...
За грехи укоряю, за злобу гноблю,
Но в душе я их всех обожаю!

У меня правый глаз ближе к носу косит,
Но меня это, право, не портит!
Это мне придаёт неземной колорит;
В нём секрет: на кого-де он смотрит?

Всё прекрасно во мне: и мечты, и живот,
И лодыжки, и копчик, и уши.
Да и в дружбе я — прочный духовный оплот.
Без меня б мир гораздо был хуже.

И когда в зеркала на себя я смотрю,
Красотою души умиляюсь.
"Повезёт же той бабе..." — себе говорю,
"...Если я в женихи ей достанусь".

Впрочем, сказ я хотел повести о другом.
Просто вдруг ненароком увлёкся...
Очень тело люблю: лишь подумал о нём,
Тут же мыслью по древу растёкся...

У меня так бывает: начну говорить,
Час за часом проносится время...
Извините, не буду вас больше томить,
И теперь перейду к главной теме.

* * *

Раз, в субботнее утро проснулся и встал.
Позевал, потягуси - и в ванну.
Подмигнул отражению, бодро сказал:
"Я желаю и буду желанным".

Принял душ, вымыл уши, сходил в туалет,
Съел оладушки с яблочным джемом.
В шевелюре своей я навёл марафет
Бриолином и стареньким феном.

Брюки клёш из вельвета надеть я решил,
Вставил клипсу красивую в ухо.
И пинцетиком брови себе проредил,
И футболку одел с Винни-Пухом.

В этой славной футболке почти восемь лет
Я испытывал радость победы!
Красный френч и из шерсти верблюжьей берет.
А на ноги — зелёные кеды.

Этот френч, что в шкафу я годами хранил,
Мне от деда в наследство достался.
В этом френче он женщинам радость дарил,
Потому что из всех выделялся.

Если женщина видит: внушительный вид,
Аккуратен, прикинут со вкусом.
На край света она за таким побежит.
Разве умная счастье упустит?..

Уходя, хомячка я овсом покормил,
Потрепал за мохнатую холку.
Вымыл клетку, газетку ему постелил
И сказал: "Буду вечером, Фролка!"

* * *

Шёл по парку. "Фью-фью! Чик-чирик! Фиу-фить!" —
Щебетали весёлые пташки.
Я выискивал ту, что смогу полюбить,
Чтобы "прелесть какая милашка".

Среди тысячи лиц я увидел её!
Будто свыше почуял знаменье...
"Это ты!" — подсказало мне сердце моё;
Взбушевал океан вдохновенья!

Ты сидела на лавке, вкушая эклер,
Тонкой книги страницы листая...
Мягким ветром донёсся невидимый флер,
Сладкий запах духов источая.

Твоих русых волос шелковистая прядь
Ниспадала волна за волною.
Я хотел лишь строфою тебя восхвалять!
Я б навечно остался с Тобою!

Твоё платье, как горный прохладный ручей,
Омывало прелестную кожу.
Мы с тобой проведём много чудных ночей
Услаждаясь в супружеском ложе!

Острый маленький носик, приподнята бровь,
Белый жемчуг сверкает на шее.
Сокрушительной бурей пьянит нас любовь,
Как волшебными чарами феи!

"Мы подходим друг другу, и свёл нас Господь!" —
Думал я, дивный образ лелея.
"Я Тебе подарю свои чувства и плоть,
Буду муж и любовник Тебе я!"

Подошёл я тихонько и рядом присел,
И закинувши ногу на ногу,
Развернул я кулёчек, слюнявчик надел
И решил подкрепиться немного.

С малых лет я здоровьем своим дорожу.
Ведь гастрит и изжога — не шутка!
Потому за диетой я строго слежу —
Не хватало мне язвы желудка!

Из пакета я ряженку вылил в стакан.
Выпил залпом её с наслажденьем!
Скушав сдобный рогалик и свежий банан,
Ощутил новый взлёт вдохновенья!

На красотку взглянув, я промолвил: "Мамзель!
Я за Вами давно наблюдаю!
Вы подобны цветку! Ну, а я, добрый шмель,
Всё жужжу и над Вами летаю!

Вас увидев, я в сердце был ранен, увы...
Жизнь без Вас я отныне не смыслю!
И, надеюсь, ответно полюбите Вы
Моё тело, характер и мысли..."

Вытер губы салфеткой, поправил берет,
И затем я продолжил признанье:
"Я умею готовить уху и омлет,
И отнюдь не лишён обаянья!

От насильника Вас я смогу защитить —
Из сумо я приёмчики знаю.
И мышей я руками умею ловить,
А в постели двоих заменяю!

Иногда я бываю упрям, туповат,
Горделив, пошловат и капризен.
Я терпеть не могу, если мне нахамят
И способен ответно унизить!

Но в душе я — не есть серцеед-ловелас.
Я в стремленьях своих романтичен.
Просто мне попадались хабалки до Вас,
Из-за них стал я больше циничен...

Ведь, с другой стороны, в этом тоже есть плюс:
Что мне нужно от женщин, я знаю.
Так что верьте мне на слово — я не треплюсь.
И, тем паче, души в Вас не чаю!"

Чтобы речи придать грандиозный эффект;
Растопить чтобы сердце той феи,
Распахнул я свой френч, бросил оземь берет
И брэйк-данс станцевал перед нею.

Но Мамзель, хрупким пальцем крутя у виска,
Отвечала обидно и грубо:
"Вам, мужчина, мозги подлечить бы слегка!
Раскатал на меня свои губы!"

На асфальт наплевала Богиня при мне,
Гневно сдвинув изящные брови.
И взбрыкнула: "Держитесь, месье, в стороне!
Не нуждаюсь я в Вашей любови!"

Я опешил, утратив весь пыл и кураж,
Только руки тянул к ней с мычаньем.
Но она испарялась, как чудный мираж,
Отвечая надменным молчаньем.

Тут скрутило живот, хоть беги в туалет!
Это нервное — я ей не нравлюсь...
Прокряхтел я, скривившись от боли, ей вслед:
"Погоди! Дай мне шанс! Я исправлюсь!"

И помчался сквозь парк! Сквозь людей! Напролом!
Чтоб в интиме оказию справить.
Я не знал, что коварный и злой Купидон
Вероломно способен лукавить...

Добежав до подъезда, вломился в подвал,
Задыхаясь как старая псина.
Я страдал, но сильнее всего я желал
Поскорее увидеть фемину!

Всем знаком пресловутый пикантный конфуз,
Где мы — жертвы судьбы-озорницы.
Консерватор-британец и мистик-индус,
И нордический швед, и жеманный француз
Тоже гадят в подъездах столицы...

Из подъезда возник, как из затхлой тюрьмы,
И весеннее солнце сияло!
Несмотря, что немного запачкал штаны,
Мне хотелось начать жизнь сначала!

Я купил эскимо и букетик гвоздик,
И помчался обратно к любимой!
Я возжаждал узреть её чувственный лик!
Я летел, бурной стратью гонимый!

Прибежав в тот же парк, я стоял посреди,
Ощущая волнующий трепет...
"Свет очей моих ясный! Скорее... Приди!" —
Рвался с губ моих суетный лепет.

И молитвам моим снова внял Купидон —
Вновь предстал ЕЁ образ столь яркий!
Только с ней ошивался какой-то ..... подозрительный тип
Он ей пел и бренчал на гитарке.

Отлучился всего на пятнадцать минут,
Как уже увели из под носа!
И вот так, незаметно, года и бегут
В беспрестанном решеньи вопросов...

Подошёл я к Богине, гвоздики отдал,
Эскимо преподнёс в реверансе.
Мой соперник, заметив, бренчать перестал,
Осознав упущение шанса.

Я взглянул на него и сказал: "Комиссар!
Отойдём пошептаться в сторонку?"
Отошли. Говорю: "Будет кратким базар:
Ты поклеил чужую девчонку.

Ты меня, брат, пойми, как мужик мужика:
Я на ней собираюсь жениться!
Позабудь ты её — вот и вся недолга.
Да, печально. Но лучше смириться..."

Он взглянул на меня, как голодный удав,
Не издав ни единого звука.
Только финку откуда-то быстро достав,
Процедил: "Попишу тебя, сука".

Я порядком струхнул, как услышал о том,
Но сильны были чувства к Богине.
И, чтоб в грязь перед ней не ударить лицом,
Сумоистскую стойку я принял.

Но принцесса моя, всякий стыд позабыв,
Тут же бросилась быдлу на шею.
Ну, а гопник, за бёдра клешнёй обхватив,
Целовал мою дивную фею...

И затем голубки, показав мне язык,
Удалились в обнимку по парку.
И похитил принцессу тот злобный мужик,
Чтоб любить в своей тесной хибарке.

Эту грязную оргию я представлял
И всё больше с того огорчался...
Неумело и грубо Богиню он брал,
Будто в скважину буром врезался...

*

По плечу кто-то сзади похлопал меня.
Обернулся я, вытерев слёзы.
Из ума улетучились блажь и возня,
И рассеялись мрачные грёзы.

Я увидел толстушку с весёлым лицом,
В синем топике, в белых рейтузах.
На ногах сандалеты с открытым мыском.
Из-под топика вислое пузо.

*

"Я с утра в этом сквере на лавке сижу" —
Начала она вкрадчивым тоном.
"За тобой, мой голубчик, давно я слежу.
Восторгаюсь твоим фельетоном...

Не люблю похвалы, но скажу без прикрас:
Ты храбрец! И на вид импозантен.
Мягкий голос, хороший словарный запас;
Артистичен, настойчив, галантен.

А не мог бы ты, братец, ещё один раз
Станцевать тот причудливый танец?
Прям как робот крутился, ходил! Просто класс!
Где ты так научился, засранец?"

"Нет. Плясать не проси..." — я ей с грустью сказал.
"Танец — это поток вдохновенья...
Танец — это волна... Позитива накал...
Нет волны — значит нет настроенья...

Это отдых в движеньи, свободный полёт,
Где ведёшь себя просто, открыто...
Это праздник души! Он от сердца идёт!
А моё уже дважды разбито..."

Предложила толстуха: "Пойдём-ка в кабак?
Ты не дрейфь! Нахреначимся вместе!
Ну, чего приуныл? Вытри сопли, моряк!
Ведь она для тебя не невеста!

Кто, имея, не ценит — теряя, грустит.
А она неразборчива в людях.
Ей же хуже, когда от него залетит...
С этим быдлом ей счастья не будет...

А тебе, друг, скажу: ты чудесен и мил,
Просто это не сразу заметно.
Ты характер ершистый её не раскрыл,
Потому и влюблён безответно.

Ведь у этой дурынды с красивым седлом
С чувством юмора явно хреново.
А с тобой мы накатим, пивком полирнём
И друг друга поймём с полуслова!

Или, хочешь — ко мне! Чай с вареньем попьём!
Ты приличный мужик - я же вижу...
Телевизор посмотрим, гашишу курнём.
Да и лаской тебя не обижу.

А наутро развеется грусть, как туман,
Потому что надёжней со мною.
Между нами завертится бурный роман;
Стану я тебе верной женою!

Как две капли воды — будто брат и сестра!
Мы настолько с тобою похожи!
И здоровая будет у нас детвора:
Дочка — Нюра, сынишка — Серёжа.

В идеале мечтаю троих я родить
И тогда нам положены льготы.
Ты у нас будешь главным — семейство кормить,
А на мне — остальные заботы.

А на месяц медовый в Египет хочу!
Чтобы дайвинг и Красное море!
Так, в пивнушку идём? Я тебя полечу!
Пиво с водкой — лекарство от горя!"

*

Тут, заметив смятенье, спросила она:
"Ты чего засмущался, братуха?
Понимаю, пугает тебя новизна...
Так ведь я ж не вокзальная шлюха!

Мужика разглядела в тебе я, милок:
Ты не выглядишь дохлым слюнтяем,
Что нудит, как брюзга и скулит, как щенок
Из породы безвольных лентяев...

Одинокий мужик комплексует слегка
И тушуется в обществе дамы.
Его надо хватать, как быка — за рога,
Предлагая конкретно и прямо.

Не спросила, прости, как тебя величать —
Так ты крышу мне снёс, мой червончик!
А меня Степанидой Кузьминичной звать,
Но в постели зови меня Пончик".

*

Я не выдержал гнёт панибратских речей
И вгляделся в глаза Степаниды.
В них томилось желание страстных ночей;
Извергались любови флюиды.

Предложенье толстухи хотел я принять,
Искусившись волной любопытства.
(боль отказа приятней с другою унять,
растворясь в сладострастном бесстыдстве).

Да! Послав всё к чертям, мне хотелось нырнуть
В этот яркий безумный соблазн!
Мне претил наш дальнейший супружеский путь.
Протестуя, артачился разум.

Поразмыслив, ответил я твёрдое "Нет".
И добавил: "Прости, Степанида...
Я не бык, и не юноша. Мне сорок лет...
И любовь для меня — не коррида..."

Я увидел Мамзель, и я был окрылён!
Мир утратил мгновенно значенье!
Я вдыхал её запах! Я был опьянён!
Но к тебе нет такого влеченья...

Ты бабёнка прямая и я не ханжа.
Буду честен: сомнения гложат...
Должен брак быть таким, чтобы пела душа!
Чтобы знать, что быть лучше не может!

А у нас после свадьбы промчится годок,
И потухнут огни былой страсти...
Вот тогда подведём неприятный итог,
Видя призрачность нашего счастья..."

Я обнял Степаниду, взглянул ей в глаза,
Чмокнул в щёчку её на прощанье.
В уголках её век заблестела слеза,
Выдавая разлуки страданье.

Степанида мне тихо сказала: "Ступай..."
И руками лицо вдруг закрыла.
"Я ошиблась в тебе! Ты телок и слюнтяй!" —
Прокричала и жалобно взвыла.

Я рукою махнул и поплёлся домой.
Лучше б я промолчал и не вякал...
Истекая скупою мужскою слезой,
Брёл до дома и плакал, и плакал...

Мы желаем держаться поступков благих
И добра на словах всем желаем.
Мы надеемся шанс получить от других,
Но других часто шанса лишаем...

Я вернулся домой, съел петрушки пучок
И опять зарыдал в исступленьи,
Обнаружив, что в клетке подох хомячок.
Есть предел моей чаше терпенья!

Взял я Фролку за хвост. "Скоро мой пробьёт час" —
Думал я, подходя к туалету.
Кинул вниз его тушку, спустил унитаз.
Был хомяк, а теперь его нету...

*

Мы живём, познавая и радость и боль.
Испытуем соблазн порока.
И однажды вдруг — хрясь! Умираем как моль...
До чего же природа жестока...

*

"Степанида Кузьминична! Добрый мой друг!
Ты ведь тоже горюешь в стенаньях?..
Ты права: я телок, я брюзга и фитюк,
Недостойный к себе состраданья...

Был с тобой я жесток... Ничего не вернуть
Ты прости и прощай, Степанида!
Ты полюбишь того, кто украсит твой путь;
Кто не даст тебя больше в обиду.

Я полжизни метался, трудился, искал,
А счастливей не стал ни на йоту".
В этих мыслях я свой вечерок скоротал
И надумал свести с жизнью счёты.

Для поэта красивую смерть я избрал:
Перерезать решил себе вены!
Выпил литр вина, бритву острую взял,
Лёг в джакузи с душистою пеной.

Вдруг подумалось мне, что уйти втихаря —
Недостойно: трусливо и низко.
Взял блокнот и примерно часа полтора
Я корябал в предсмертной записке:

"Дорогие врачи! Перед вами мой труп —
Симпатичный, но мёртвый мужчина.
И не думайте, будто я болен иль глуп —
У событий всегда есть причины.

Я по жизни порхал как шальной мотылёк;
Я желал чтобы жили все в мире.
Был я весел, игрив, как морской ветерок.
Был поэт и прозаик в сатире.

Я, за что ни возьмись, до конца доводил.
Шёл упорно, и спорилось дело.
Я и жизнь и людей всей душою любил,
Вдохновлялся от женского тела...

Волей судеб вчера я Богиню нашёл.
Как увидел, так сразу влюбился!
Но капризный желудок немного подвёл —
Я на десять минут отлучился.

То ли вышел у ряженки годности срок,
То ль просрочено было повидло...
Возвратясь, я увидел плачевный итог:
Моя женщина выбрала быдло.

Но какая-то тётка с большим животом,
В сандалетах, в рейтузах ворсистых,
Предложила интим, чтоб жениться потом,
Хоть и телом была неказиста.

И почти удалось ей меня соблазнить,
Подбирая удачные фразы.
Я грустил; одному мне хотелось побыть.
Я ответил ей мягким отказом.

А затем я, вернувшись обратно домой,
Хомячка стылый труп обнаружил.
Схоронив его, понял, что всем я чужой,
И теперь никому я не нужен...

Чтобы памятью вечною стать для людей,
Я б хотел написать завещанье:
Пусть квартира моя превратится в музей;
Я для мира останусь преданьем...

Пусть читает стихи в детсаду малышня;
Пусть проходят в кружках и на курсах;
Пусть приходят в музей, вспоминают меня.
Набросаю вам текст для экскурсий:

"Здесь работал и жил одинокий поэт.
Тут он с музами плотно общался.
Там он ел, здесь он спал, тут ходил в туалет.
А вот здесь, в этой ванной, скончался".

Об утиле себя изреку пару слов:
Пусть кремируют мышцы и мощи.
И не надо окрестров, поминок, венков.
Так быстрее, дешевле и проще.

Полыхнёт как полено несчастный поэт!
Жгите смело! Огня не жалейте!
Пусть в музее останутся френч и берет.
Ну, а пепел по ветру развейте...

Я прекрасной Мамзель две строки посвящу,
Что осталась ко мне хладнокровной.
Я прощаю её! И присяжных прошу
Не считать в моей смерти виновной.

Ведь толстуха, что в парке я грубо отшил,
Не захочет быть рядом со мною.
Я нарцисс... Жалкий клоун... Хамло и дебил...
Я рейтуз её даже не стою...

Не захочет она мне подругою быть,
И рукой до меня не коснётся.
Ведь она так открыто хотела любить!
Всё пропало... Она не вернётся...

Невозможно теперь повернуть время вспять —
Слишком поздно. Я принял решенье.
Как легко разрушать! И как трудно создать...
Не умеем ценить мы мгновенья..."

*

Написал. А теперь мне пора в небеса!
Всё равно в нашем мире нет счастья...
В пальцах лезвие сжав и зажмурив глаза,
Полоснул по обоим запястьям.

Я лежал в тёплой ванной слезливый, хмельной.
Расслаблялся, зевая от скуки.
Тёмно-красная кровь помешалась с водой;
Онемели могучие руки...

Образ голой Мамзель я себе представлял,
Но его вытесняла толстуха.
Её взгляд исподлобья меня укорял,
Колыхалось под топиком брюхо.

Если б мне Степанида сынка родила,
Назвала бы мальчонку Серёжей,
Я учил бы добру, чтоб не делал он зла!
На меня б он во всём был похожий.

Перед смертью к одру б я Серёгу призвал,
На груди разорвал бы рубаху.
И с отвагой ему б напоследок сказал:
"Знай, что папка твой умер без страха!"

Осенило меня: "Может я поспешил?..
Может было решенье ошибкой?..
У толстушки прощения я не просил!" —
Озарился вдруг мыслею зыбкой.

"Она в скверик придёт, чтобы дать новый шанс!
Будет ждать и искать средь прохожих!
Подойду, улыбнусь и станцую брэйк-данс..." —
Возомнил я, себя обнадёжив.

Извинюсь, белых лилий букет подарю
И скажу: "Поступил неэтично...
Степанида, прости... Я тебя полюблю.
Будем жить у тебя, а квартирку мою,
Мы в аренду сдадим — так практичней!"

Я собрался вскочить, чтобы вызвать врачей,
Но не тут-то, увы, оно было...
Отнялось моё тело — от пят до ушей,
Будто памятник, в ванной застыло...

Изнутри, надрываясь, кричал сам себе:
"Что разлёгся, как увалень? Ну же!"
Но оно неподвижно лежало в воде,
И я понял, что больше не сдюжу...

Я заметил, что начал немного скучать
И решительно вышел из тела.
Нет разумных причин мертвецам докучать.
Это, братцы, последнее дело.

Я вчера ещё жил! Я стремился, мечтал,
Полон силы, желаний и планов!
Я грустил, хохотал, наслаждался, страдал...
Но внезапно я всё это враз потерял,
Став никчёмным покойницким хламом...

*

Я решил изучить свою бывшую плоть,
Раз уж выдалась эта возможность.
Но не мог до конца глупый страх побороть,
Будто чуял какую-то безбожность.

Да, по чести сказать, я немного робел,
Видя в том диковатую крайность...
В то же время, я будто постигнуть хотел
Всю прекрасную мрачную тайность!

С любопытством себе заглянул я в глаза —
В них застыла безмолвная вечность.
Там, с харизмой и блеском, как Божья роса,
Отражалась моя безупречность.

Волосатая грудь, волевое лицо,
И слегка подзаплывшее брюшко.
Я бы мог стать Сергуне хорошим отцом,
Если б внял предложенью толстушки...

Вялый жезл детородия мне не раскрыл
Никакого сакрального смысла.
Сам с собой попрощаться тогда я решил,
Подавив бесполезные мысли.

Добродушный мальчонка и мудрый мужик —
Я при жизни был верный товарищ!
Я достоин того, чтоб всплакнул гробовщик,
Хоть детей не спасал из пожарищ.

Вы прощайте, о, пальцы! И вы, ноготки!
И мои ненаглядные ножки!
И колени, и плечи, и вы, локотки!
До свиданья, ступни и ладошки!

Рот, прощай! Ты меня вкусной пищей снабжал...
В добрый путь — позвоночник, ключицы!
Будь здоров, джентльмен, что при дамах вставал...
До свиданья и вы, ягодицы!

Ты прощай, о, моя мускулистая грудь
И прекрасный округлый затылок!
И лицо, на котором не будет отнюдь,
Ни улыбок, ни слёз, ни ухмылок...

Я к себе подошёл, к синим губкам припал,
Целовал сам себя напоследок:
"Хорошо, что кремацию тела избрал —
Червякам не оставлю объедок!"

В зеркала поглядев, не заметил себя
И забылся в мучительной думе.
Я терзался: "Позвольте! А кто же есть "Я"?
Если тот, кто был "Я", уже умер?.."

Смерть — загадка. В ней есть бутафорный трагизм,
Потому что приходит внезапно.
Но, иначе смотря, в смерти есть и комизм:
Кто-то в смерти находит лихой эскапизм;
Да и смерть от оргазма занятна...

Не пойму, отчего в смерти видится жуть.
Невдомёк мне... Чего тут бояться?..
Умереть — всё равно что навечно уснуть,
Или двинуться в новый, непознанный путь!
Не всегда же кошмары нам снятся!

Кто упрямо твердит, будто жизнь лишь одна,
Вы ораторам этим не верьте!
Может жизнь нам как раз для того и дана,
Чтоб понять, что нас ждёт после смерти.

В этой теме не любят поддерживать спор,
Видя в смерти предел гностицизма.
На того, кто о смерти завёл разговор,
Молчаливо глядят с укоризной.

Тут нельзя ни ходить, ни летать, ни ползком.
Да и чувствовать тоже тут нечем.
Но ведь кто-то же есть, рассуждая о том.
Значит, я — получается — вечен!

*

В красно-серых фуражках наряд приезжал;
Понятых и врачей приглашали.
Завещанье читали, что я написал
И как пьяные лошади ржали...

*

В этом чудном мирке я живу и сейчас
И собратьев по духу встречаю.
Тут не нужно бороться за жизнь, как у вас.
Но порой я по людям скучаю...

В назиданье хочу вам о главном сказать,
Закрепив доминанту посыла:
Вы не бойтесь, друзья, этот свет покидать!
Даже тут можно жить и о лучшем мечтать.
Плюс к тому, здесь уютно и мило.




июнь 2008
в оглавление

Counter.CO.KZ